Ceкpeтнaя тюpьмa внутpи ЦК пapтии: зaчeм "Мaлaня" пocтpoил личный изoлятop нa 30 чeлoвeк, и ктo тудa пoпaдaл
Ceкpeтнaя тюpьмa внутpи ЦК пapтии: зaчeм "Мaлaня" пocтpoил личный изoлятop нa 30 чeлoвeк, и ктo тудa пoпaдaл
Тринадцатого августа 1949 года бывший секретарь ЦК Алексей Кузнецов вышел из кабинета Маленкова на Старой площади и направился к лестнице. На площадке его уже ждали двое в штатском.
Кузнецов, которого Сталин вслух называл своим возможным преемником по партийной линии, ещё не знал, что его везут не на Лубянку, а в место, о существовании которого не подозревали даже большинство членов Политбюро.
В тот же день, точно так же, из приёмной Маленкова увезли председателя Совета Министров РСФСР Родионова и первого секретаря Ленинградского обкома Попкова.
Того, кто организовал этот арест, звали Георгий Максимилианович Маленков. Среди кремлёвских обитателей его знали под ласковым прозвищем «Маляня».
Полноватый и мягкоголосый, с привычкой опускать глаза при разговоре, он производил впечатление человека сугубо кабинетного, канцелярского.
Историк Олег Хлевнюк писал, что на Маленкова были возложены обязанности заместителя Сталина по партии, и это было чистой правдой.
С 1939 года он ведал подбором и расстановкой всех партийных кадров в стране. Два с половиной миллиона персональных карточек лежали в его картотеке (и кто же после этого назовёт кадровую работу скучной?).
Он знал про каждого функционера всё, и каждый функционер знал, что Маленков это знает. Инструмент власти получился идеальный. Тихий и бумажный, зато всеведущий.
Но в 1949 году тихий кадровик вдруг занялся делом совсем иного рода. Перед ним стояла задача уничтожить группу людей, которых Сталин назвал своими вероятными наследниками, и прежде всего Кузнецова с Вознесенским.
Партийный функционер Пантелеймон Пономаренко потом вспоминал:
«Вопросы, связанные со следствием по «Ленинградскому делу», были целиком сосредоточены у Маленкова. Он окружил это дело глубокой тайной, и даже секретари ЦК ни в какие вопросы и детали не посвящались».
Тайна эта была нешуточной, потому что Маленков задумал нечто небывалое. Партия, которая до тех пор отдавала грязную работу чекистам, решила обзавестись собственной тюрьмой.
Об этой тюрьме мы знаем благодаря человеку, которого судьба забросила в кресло министра внутренних дел самым невероятным образом.
В январе 1956 года Хрущёв назначил на этот пост Николая Павловича Дудорова, строителя по образованию и призванию, специалиста по строительным материалам (и это не шутка). Дудоров до последнего дня заведовал отделом строительства ЦК КПСС и о работе МВД имел самое приблизительное представление. Зато он был абсолютно чист. Хрущёву именно это и требовалось.
В неопубликованной рукописи «Пятьдесят лет борьбы и труда», которую Дудоров написал в 1973 году, есть очень интересные страницы...
Дудоров рассказывает, что Маленков, будучи секретарём ЦК, «лично в 1950 году занялся организацией в Москве «особой тюрьмы» для ведения в ней следственных политических дел».
Тюрьму разместили в отдельном блоке здания на улице Матросская тишина (сегодня это СИЗО-1, но тогда здание числилось тюрьмой № 14 Управления МВД по Московской области).
Часть корпуса была переоборудована специально под нужды этого, с позволения сказать, учреждения. В нём устроили тридцать три кабинета для следователей, рассчитали вместимость на тридцать-сорок человек и установили особые условия режима.
А ещё поставили телефон-вертушку, правительственная связь, по которой начальство тюрьмы докладывало лично Маленкову.
Маленков
Я прошу читателя вдуматься в эту деталь. Партия построила собственный изолятор, который существовал вне системы МГБ и МВД. Допрашивали там арестованных работники Комитета партийного контроля при ЦК и сотрудники Административного отдела ЦК, а вовсе не следователи госбезопасности.
Среди них были ответственные контролёры КПК Захаров и Никифоров, работник Административного отдела Шестаков.
Начальником тюрьмы был некий Клейменов, которого Маленков инструктировал лично. Кандидатуры следователей подбирал помощник Маленкова Суханов и согласовывал их со Шкирятовым, заместителем председателя КПК (человеком, о котором даже в аппарате ЦК говорили шёпотом).
А шефство и наблюдение за всем этим хозяйством осуществлял Иван Серов, тогда первый заместитель министра внутренних дел.
Вот так, читатель, параллельно Лубянке и Лефортово, в обход всей гигантской машине госбезопасности возник бутиковый, штучный изолятор на три десятка человек, где партия сама допрашивала и истязала, сама уничтожала своих же соратников.
Кузнецов в документах тюрьмы числился под номером один. Вознесенский, председатель Госплана и заместитель председателя Совета Министров, академик, получил номер два. Фамилии произносить запрещалось. Врач тюрьмы, женщина по фамилии Немченко, оставила письменное объяснение на имя министра Дудорова.
Оно датировано 26 июня 1957 года, и читать его тяжело.
«В марте 1950 года меня вызвали в кабинет начальника тюрьмы, - писала Немченко, - и мне было приказано организовать медицинский кабинет для обслуживания заключенных. На мой вопрос, какое количество больных мне придётся обслуживать, мне ответили, что меня не должно это интересовать».
Всё производилось с величайшей таинственностью. Заключённых называли только по номерам. Немченко рассказала, как в мае 1950 года к ней обратился заключённый номер один с жалобой на боль в левом ухе. Она осмотрела его и обнаружила покраснение барабанной перепонки. На вопрос, не болел ли он гриппом, Кузнецов ответил, что это следы удара на допросе.
Немченко лечила его около месяца, водила под конвоем на сеансы соллюкса.
«Он был очень доволен возможностью пройтись, - написала она, - и меня просил сеансы ему продлить, что и было сделано».
Вот она, жизнь в «особой тюрьме»: бывший секретарь ЦК, генерал-лейтенант, человек, который в блокаду руководил обороной Ленинграда, радуется тому, что его ведут по коридору на процедуру. Потому что это единственная возможность пройтись.
Допросы происходили и в самом здании ЦК КПСС. Заключённых доставляли из «особой тюрьмы» в специальных автомашинах, как правило, к полуночи. Маленков допрашивал каждого в одиночку.
Ночной Маленков, надо полагать, сильно отличался от дневного. Дневной был мягок и уклончив, любил улыбаться, а ночной составлял готовые протоколы допросов собственной рукой. Восемь вопросов и восемь ответов. Будущим жертвам оставалось только подписать и ждать приговора (партия заботилась об экономии времени).
Кузнецов
Дудоров сообщает ещё одну леденящую подробность. В 1950 году Маленков, Берия, Молотов и Булганин выехали в «особую тюрьму» инкогнито, без охраны, все четверо в одной машине. Ехали они для того, чтобы лично допросить номера первого и номера второго.
Вскоре после этого посещения судьба Кузнецова и Вознесенского была решена. 1 октября 1950 года, через час после оглашения приговора, он был приведён в исполнение. Имена их исчезли вместе с ними - Левашовская пустошь под Ленинградом стала последним адресом.
А на пленуме ЦК в сентябре 1958 года Шверник смотрел в упор на Булганина и говорил: «Маленков был организатором тюрьмы, и ты с ним ездил».
— Я в этой тюрьме не был и не знал о её существовании, - покраснев, выдавил Булганин.
— Мы вызвали людей и уличили тебя, - ответил Шверник.
Булганин молчал, и зал загудел.
Была в рукописи Дудорова и ещё одна история, которую невозможно читать спокойно.
Помощник Сталина по охране, офицер по фамилии Федосеев, однажды задержался в кабинете вождя, раскладывая утреннюю почту на письменном столе.
Сталин пришёл, увидел Федосеева за своим столом и заподозрил шпионаж. Берия получил приказ арестовать. Федосеева заключили в одноместную камеру внутренней тюрьмы, и, чтобы выбить из него угодные показания, его подвергли звуковому воздействию.
В камере днём и ночью гремело и выло что-то невообразимое, пока человек не лишился слуха. Полуоглохший Федосеев написал письмо Сталину. Он просил освободить, писал, что всю жизнь честно служил ему и любит его, что измучен до последнего предела.
Сталин прочитал и поручил Маленкову допросить Федосеева. Маленков допросил, внимательно выслушал все жалобы и просьбы. Через два дня Федосеев разделил судьбу тех, кого сам охранял.
Вот, пожалуй, и весь портрет. Не требуется никаких эпитетов.
А вскрылось всё, как это часто бывает, по чистой случайности.
В мае 1956 года МВД арестовало Дмитрия Суханова, многолетнего заведующего секретариатом Маленкова, за банальное воровство. Он присвоил облигации, изъятые из сейфа Берии после ареста последнего в 1953-м. Облигаций набралось на сто с лишним тысяч рублей, и среди них, к слову, обнаружились облигации Булганина (каким образом ценные бумаги председателя Совмина оказались в сейфе Берии, следствие так и не выяснило, а хорошо бы).
При обыске рабочего кабинета Суханова вскрыли его сейф. Там лежали документы, от которых, по словам Дудорова, у людей волосы встали дыбом.
Рукопись Маленкова об организации «особой тюрьмы». Конспект допросов, написанный маленковской рукой, с восемью вопросами и восемью готовыми ответами. Справка о наличии агентурных дел на руководящий состав Советской Армии, от пятидесяти пяти до пятидесяти восьми томов.
И рукопись о формировании нового Советского правительства, датированная четвёртым марта 1953 года, то есть составленная ещё при живом Сталине.
На допросе 16 июня 1956 года Суханов показал: «Рукопись по вопросу организации «особой тюрьмы» принадлежит Г.М. Маленкову и передана им мне в 1951 году, одновременно с конспектом вопросов и ответов о порядке допросов арестованных, с указанием «сохранить»».
Маленков, стало быть, позаботился о сохранности документов, убрав их подальше от своего собственного стола.
Дудоров немедленно доложил Президиуму ЦК специальной запиской. Рассмотрение затянулось на целый год, до июньского пленума 1957 года, того самого, где решилась судьба «антипартийной группы» Маленкова, Молотова и Кагановича.
И тут Николай Павлович, строитель по профессии и прямой человек по характеру, совершил поступок, которого от него, пожалуй, никто не ожидал.
Когда председательствующий предоставил слово Маленкову, Дудоров из первого ряда бросился к трибуне и обратился к залу: «Я прошу разрешить мне выступить перед тем, как выступит Маленков. Я располагаю неопровержимыми фактами и документами, которые раскрывают его лицо, как человека, причинившего непоправимый вред нашей партии».
— Говори, товарищ Дудоров! - отозвался зал в один голос.
И Дудоров рассказал всё. О тюрьме и протоколах допросов, написанных заранее, о номере первом и номере втором, о ночных допросах в здании ЦК и о судьбе Федосеева. Маленков стоял и слушал.
После выступления Дудорова его, как пишет Николай Павлович в рукописи, «никто не хотел слушать, а по существу его сняли с трибуны». Пленум проголосовал единогласно.
Между прочим, за два дня до этого пленума Дудоров совершил и другой поступок, о котором мало кто знает.
Булганин, в ту пору председатель Совмина, приказал начальнику фельдъегерской связи МВД полковнику Краснопевцеву немедленно разослать в обкомы и крайкомы решения, принятые заговорщиками на закрытом заседании Президиума.
Краснопевцев пришёл к министру.
— Товарищ министр, - доложил он, - Булганин приказал немедленно доставить решения в партийные органы. Без вашего разрешения я этого сделать не имею права.
— Правильно сделали, что доложили. Заберите всю почту из Кремля, сложите у себя, и без моего разрешения ни одной бумаги никуда не отправлять.
— А если Булганин спросит?
— Пусть разговаривает со мной.
Решения антипартийной группы так и не были разосланы. Строитель оказался крепче иных политиков.
Тюрьму на Матросской тишине позже передали из ведения КПК в систему МВД. Здание обросло новыми корпусами, стало обычным следственным изолятором, через который в последующие десятилетия прошли тысячи людей, в том числе фигуранты дела ГКЧП.
Сегодня «Матросская тишина» остаётся одним из самых известных СИЗО Москвы. Мало кто из проезжающих по одноимённой улице догадывается, что всё начиналось с тридцати пяти кабинетов для партийных следователей и правительственной вертушки, по которой начальник тюрьмы Клейменов докладывал тихому, мягкоголосому человеку на Старой площади.
А Дудоров, человек, который всё это вскрыл и предал огласке, до конца жизни подвергался нападкам.
Свою рукопись он так и не опубликовал. Умер в 1977 году, на пенсии, забытый. Его книга «Пятьдесят лет борьбы и труда» осталась в единственном рукописном экземпляре. Партия умела хранить свои тайны даже после того, как они переставали быть тайнами.
%20(1).jpg)
