Жeнилcя нa извecтнoй aктpиce, кoтopaя cтapшe eгo, дoлгий бpaк и eдинcтвeннaя дoчь. Кaк выглядит eгo ceмья: o личнoм Дмитpия Пaлaмapчукa

 


Жeнилcя нa извecтнoй aктpиce, кoтopaя cтapшe eгo, дoлгий бpaк и eдинcтвeннaя дoчь. Кaк выглядит eгo ceмья: o личнoм Дмитpия Пaлaмapчукa

За 42 года Дмитрий Паламарчук проделал путь, который иначе как кинематографичным не назовешь.


Дворовые законы сурового Купчино, магия театрального закулисья, статус «свободного художника» после громкого ухода из Александринки и, наконец, всенародная любовь после роли криминального авторитета Фомы в «Невском».

Сегодня в его фильмографии больше восьмидесяти работ, а семейный тыл – история любви длиною в полтора десятилетия – вызывает уважение даже у скептиков.


Как мальчишке из неблагополучного района удалось не просто выжить, а превратить свою жизнь в череду ярких перевоплощений? Почему его брак, вопреки всем стереотипам, с каждым годом становится только крепче? Давайте разбираться.

Детство в Купчино: первый компьютер, подворотни и «Маленький принц»

Весной 1984 года в семье питерских инженеров-программистов родился старший сын.


Родители, люди технического склада, рано поняли ценность цифровых технологий и подарили ребенку то, что в начале 90-х было настоящей роскошью – персональный компьютер.

Предполагалось, что парень пойдет по их стопам, но все пошло иначе. Вместо языков программирования Дмитрий сутками пропадал в мире видеоигр – это увлечение неожиданно аукнется ему во взрослой жизни.


За окном простиралось Купчино – район, где брутальная дворовая романтика соседствовала с суровыми правилами улицы. Риск свернуть не туда был велик, но вмешался случай.

Мама его лучшего друга приобрела два годовых абонемента в Театр юного зрителя – для своего сына и для его приятеля. Так в жизнь Паламарчука ворвался «Маленький принц».


С этого момента мальчик начал буквально жить театром: он мог часами пересказывать дома увиденное на сцене, восхищаясь не только игрой актеров, но и философией Экзюпери.

В двенадцать лет он записался в Театр юношеского творчества. Именно там, примеряя на себя чужие судьбы, подросток впервые осознал: сцена – это уникальная возможность вырваться за рамки привычного мира.


Много позже в одном из интервью актер признавался, что тогда впервые почувствовал себя не просто парнем с окраины, а человеком, который может менять реальность вокруг.


Начало карьеры: Ромео с гитарой, уроки мастера и побег из Александринки

К моменту окончания школы сомнений не оставалось – только театральный.


В 2001 году Дмитрий штурмует СПбГАТИ и поступает с присущим ему куражом: на вступительных читает Есенина, поет под гитару и выдает зажигательную импровизацию – нечто среднее между рок-н-роллом и лезгинкой.

Приемную комиссию подкупила его дикая энергия и пластичность. Паламарчуку повезло попасть в мастерскую легендарного Вениамина Фильштинского – педагога, воспитавшего не одно поколение звезд.


Здесь учили не просто играть, а проживать каждую секунду на сцене. Среди однокурсников Дмитрия – будущие звезды «ментовских» сериалов, но он даже в этой компании умудрялся выделяться.

Его дипломный Ромео в спектакле «Ромео и Джульетта. Этюды о любви и ненависти» – вовсе не томный шекспировский юноша, а дерзкий бунтарь с горящими глазами, словно сошедший с питерских улиц.


Сразу после выпуска в 2006 году – контракт с Александринским театром. Казалось бы, вот она, прямая дорога к званиям и классическому репертуару («Цветы для Чарли», «Эдип-царь», «Двойник»).

Но спустя два года службы Паламарчук совершает поступок, который многих озадачил: уходит в никуда.

Слишком жестким оказался театральный график, слишком предсказуемой – репертуарная рутина.


Ему хотелось свободы, риска и новых вызовов. С 2008 года он становится «свободным художником», работая исключительно по контракту. Как показало время, интуиция не подвела.

От эпизодов до главных ролей: как бандит «Фома» с обаянием Джеймса Бонда украл сердца зрителей

Кинокарьера начиналась с эпизодов и второстепенных ролей: в «Тайных следствия» (2000), в «Улицах разбитых фонарей» (2004) и «Ментовских войнах» (2006).


Перелом случился в 2008-м: в комедии «Не родись красивым» Дмитрий получил главную роль, причем сразу двойную – ему предстояло перевоплотиться и в успешного бизнесмена, и в бездомного бродягу.

Затем последовали драмы «Ленинград 46», «Такая работа», «Милицейская сага». Но настоящая народная слава обрушилась на актера, когда на экраны вышел сериал «Невский» (премьера 2015 года).

Его персонаж, Алексей Фомин по прозвищу Фома, – бандит с кодексом чести и обаянием, от которого у зрительниц перехватывало дыхание.


Это был тот случай, когда отрицательный герой в одночасье стал народным любимцем.

По сценарию Фому планировали «ликвидировать» еще в начальных сезонах, но шквал писем от поклонников – от восторженных до почти угрожающих – вынудил продюсеров переписать сюжет и вернуть персонажа.

К слову, для погружения в роль Паламарчук всерьез изучал криминальную хронику 90-х и консультировался с оперативниками.

Актер уверен, что даже у самых жестоких экранных злодеев должна быть видна человеческая фактура, иначе зритель не поверит.

Как рождаются образы: от исторических личностей до спецназа

После «Невского» актер доказал, что способен на куда более широкий диапазон.


В исторической драме «Союз спасения» (2019) он сыграл командира батальона Василия Микулина – здесь пригодилась та самая благородная харизма без тени бандитского прошлого.

А в детективе «Реализация» (премьера сериала состоялась в 2019 году, а позже проект принес артисту награду на Московском фестивале) он предстал в образе жесткого, но справедливого оперативника.

Отдельного упоминания заслуживает боевик «Ронин» (2024–2025), ради которого Паламарчук на три месяца буквально прописался в спортзале.

Он нарастил почти десять килограммов мышечной массы, чтобы убедительно смотреться в роли спецназовца.

Актер признаётся, что теперь подходит к выбору проектов не с позиции количества, а ориентируясь на душевный отклик.


В ближайших планах – восьмой сезон «Невского» и мистический детектив «Зов русалки», стартовавший на ТВ-3 в марте 2026 года, где его герой расследует серию ритуальных преступлений.

Также в производстве находится криминальная драма «Число зверя», где Дмитрий играет следователя, вступившего в схватку с организованной преступностью.

Кстати, его голос тоже давно стал узнаваемым: Паламарчук много работает в дубляже – его бархатным тембром говорят персонажи «Облачного атласа» и «Однажды в сказке».

О личном: как съёмочная площадка подарила главную любовь

История знакомства с будущей женой достойна сценария романтического фильма.


В 2008 году на съемках сериала «Клеймо» Дмитрий встретил актрису Инну Анциферову – старше его на пять лет. По иронии судьбы им достались роли влюбленных врачей.

Химия между партнерами возникла моментально, но несколько месяцев Паламарчук не решался на ухаживания: ходили слухи, что Инна замужем за состоятельным бизнесменом.


Лишь под конец съемок режиссер по секрету сообщил артисту, что коллега давно в разводе. С последней смены они уехали уже вместе.

В одном из интервью актер откровенно сказал, что до встречи с Инной вел довольно разгульный образ жизни, и только ее мудрость и твердый характер помогли ему остепениться.

По его собственным словам, процентов на восемьдесят их крепкая семья – заслуга супруги.

Папа в декрете: супы, коляска и собаки

В 2011 году пара официально оформила отношения, а вскоре на свет появилась дочь Полина.


Это совпало с непростым периодом: карьера Паламарчука переживала спад, тогда как Инна была очень востребована на театральной сцене.

Тогда супруги приняли нетривиальное решение – в декретный отпуск отправился отец семейства.

Дмитрий признаётся, что эти месяцы стали одними из самых счастливых в его жизни.


Он гулял с коляской, учился варить супы и не пропустил ни одного первого шага дочери. Это был осознанный выбор – побыть не «звездой», а просто папой.

Сегодня семья живет в загородном доме под Петербургом. Вместе с ними – три собаки и несколько котов, которых в разное время подобрали на улице.

Несмотря на плотный график, дома действует негласное правило: рабочие вопросы не обсуждаются.


Вечера посвящены дочери и долгим прогулкам.

На вопрос о секрете столь долгого брака артист отвечает без пафоса: они не стремятся быть идеальными – просто каждый досконально знает слабости другого и давно научился принимать их как данность.

«Геймером со стажем»: видеоигры как вторая страсть

Даже при очень плотном съёмочном графике Дмитрий находит спасение в своём давнем увлечении.

Он с гордостью именует себя «геймером со стажем» и давно превратил это хобби в настоящую жизненную философию.

В их загородном доме оборудована особая комната – заповедная территория, которую актёр с иронией называет «комнатой для утех».

Здесь, в окружении огромного экрана, нескольких игровых платформ и стеллажей, заставленных дисками и коллекционными фигурками, он восстанавливает силы и черпает вдохновение.

«Я смотрю на видеоигры совсем иначе – это не просто досуг, а самостоятельный вид искусства. Не зря же сегодня по ним снимают столько фильмов и сериалов», – делится актёр.

Правда, его главная муза и супруга Инна этого увлечения не поддерживает.


«За годы нашего брака мне так и не удалось затянуть её в этот мир. Хотя, что интересно, и «Ведьмака», и «Одни из нас» она посмотрела с огромным интересом», – с улыбкой дополняет он.

Впрочем, одной страстью его амбиции не исчерпываются. Паламарчук всерьёз подумывает о режиссёрском кресле.

В одном из откровенных интервью он бросил такую фразу:

«Мечтаю снять фильм, в котором именно она – Инна – исполнит главную роль».

Вместо финала: что дальше? Режиссёрский дебют, новые сезоны и вечная муза

Сегодня Дмитрий Паламарчук – артист, который научился ценить не количество проектов, а их глубину.


Впереди у зрителей новые встречи с его героями в восьмом сезоне «Невского», премьера ленты «Число зверя» и, возможно, режиссерский дебют актера.

Свою главную музу – жену Инну – он мечтает снять в главной роли.


А какая грань таланта Дмитрия Паламарчука ближе вам – брутальный Фома, отважный спецназовец Доронин из «Ронина» или его драматические работы?


«51-лeтняя cнaйпep Пeтpoвa? Ты читaeшь, чтo пишeшь?» : кoмaндующий фpoнтoм пpинял eё зa oшибку. Чтo coвepшилa Мaмa Нинa и кaк нeлeпo пoгиблa

 


«51-лeтняя cнaйпep Пeтpoвa? Ты читaeшь, чтo пишeшь?» : кoмaндующий фpoнтoм пpинял eё зa oшибку. Чтo coвepшилa Мaмa Нинa и кaк нeлeпo пoгиблa

Февраль 1945 года. Штаб 2-й ударной армии. Командующий Иван Федюнинский разбирает наградные листы и вдруг останавливается. Снайпер, старшина Нина Петрова, представлена к ордену Славы I степени. Две предыдущие степени у неё уже имеются. Но внимание командующего приковано не к боевым заслугам, а к совсем другой строке — год рождения: 1893-й. Ей 51 год.

Федюнинский подзывает кадровика. В голосе — смесь раздражения и недоверия:

— Ты читаешь, что пишешь? 51-летняя снайпер Петрова! Она на семь лет старше меня и скачет с винтовкой по полям? Что за опечатка?

— Никакой опечатки, товарищ командующий. Петровой в июле исполнится 52.

— И такое бывает?.. Пригласи её ко мне. Хочу увидеть лично.

Так состоялась встреча, которую Федюнинский потом опишет в мемуарах. И был в тех мемуарах совсем не тот образ, который можно вообразить, читая сводки: 122 уничтоженных врага, трое пленных, полтысячи обученных снайперов.

waterschool7.edusite.ru

Как командарм вызвал её в штаб

В штаб Петрова явилась прямо с передовой. Перед ним стояла маленькая седая женщина, одетая в засаленную ватную робу и солдатскую гимнастёрку. На груди — орден Отечественной войны и два ордена Славы. Никакой суровости во взгляде, никакой мрачности, которую подсознательно ждёшь от человека с сотней убитых врагов. Двигалась она резво, энергично — сразу чувствовалась многолетняя спортивная закалка.

Федюнинский усадил её обедать. За едой разговорились. Командарм налил ей водки — гостья спокойно отказалась.

— Солдаты вас не обижают?

— Что вы, товарищ генерал! Они меня мамашей зовут!

— Она чуть усмехнулась. — Меня сам ротный побаивается. В сыновья мне годится, ему всего двадцать три года.

Командующий заметил, что обмундирование на снайпере порядком поистрепалось за зиму, и предложил новое. Петрова ответила: «Щеголять я стара, а ползать по передовой мне и в этих брюках удобно. Привыкла к ним. Вот новую винтовку я бы не возражала получить. У моей нарезы в канале ствола поистерлись».

Просьбу Федюнинский выполнил. Выдали ей снайперскую винтовку со свежей оптикой, а на приклад прикрепили золочёную табличку с гравировкой: «Старшине Н. П. Петровой от командующего армией». Вручил и наградные часы. А в представлении на орден Славы I степени наложил короткую резолюцию: «Достойна».

От бухгалтера до чемпионки: кем она была до войны

Она родилась в 1893 году в Ораниенбауме, в офицерской семье. Отца потеряла рано, мать одна тянула пятерых детей. После пятого класса гимназии Нина оставила учёбу и отправилась в торговую школу — семье требовались деньги.

Дальше её помотало по просторам Родины. Владивосток: там она обучилась бухгалтерскому делу и ещё училась в коммерческом училище. Потом Ревель — работала на судостроительном заводе. Ещё позже Гдов — там взялась за организацию швейной фабрики. И наконец, в 1927 году, вернулась в Ленинград, где обосновались мать, братья и сёстры.

Вот тогда-то и началась её главная трансформация. Петрова окунулась в спорт с головой!

baltluch.ru

Она играла в баскетбол, плавала, гоняла на велосипеде, занималась греблей и верховой ездой. На лыжах ходила так, что в 42 года выиграла Всеармейскую спартакиаду. А ещё через год стала капитаном женской сборной Ленинграда по хоккею с мячом.

Но главным делом жизни для неё стала пулевая стрельба. Петрова окончила снайперскую школу, получила инструкторское звание, начала учить других. За один только 1936 год подготовила больше сотни ворошиловских стрелков. На соревнованиях разного уровня собрала свыше 70 наград. Ей даже вручили именную малокалиберную винтовку — знак признания мастерства.

Когда началась финская война, 46-летнюю Петрову на передовую не отправили — возраст. Но она всё равно нашла способ быть рядом с бойцами: устроилась санитаркой в госпиталь. Там раненые солдаты, которые по возрасту годились ей в дети, и начали называть её «мама Нина». Это прозвище она пронесёт сквозь всю следующую войну.

«Мама Нина»: как рождалось уважение

22 июня 1941 года она снова стояла перед военкомом. Ей 47. Не подлежит мобилизации.

— Я владею боевой винтовкой в совершенстве, — спокойно перечисляла она. — Трудилась санитаркой в госпитале, сдала все нормы ГТО. Направьте меня на фронт.

— Но ваш возраст, — качал головой военком.

— И всё-таки я могу быть полезна.

— У вас семья.

— Наша Родина в опасности!

Сначала её определили в медсанбат. Но Петрова не оставляла попыток добиться снайперской должности — строчила рапорт за рапортом, пока командование не сдалось. В ноябре 1941 года её зачислили в 284-й стрелковый полк 86-й Тартуской дивизии.

И снова, как в финскую, бойцы стали звать её «мама Нина». Только теперь не просто так — за дело. Она умела всё: и гимнастёрку заштопать, и перед атакой нужное слово найти, и показать, как правильно маскироваться в лесу. Но главным её талантом было учить других выживать под огнём.

Однажды на тренировке она велела курсантам найти замаскированного снайпера — себя. Двадцать минут парни прочёсывали местность. Подняли шапку на шесте — сигнал «сдаёмся». И тут Нина Павловна появилась в нескольких шагах от них, вся вымокшая, в грязи с головы до ног.

— Эх, сынки, чем же вы смотрели? Значит, плохо я вас учу…

За годы войны через её школу прошли 512 снайперов. Каждый из них умел то, чему не научат по уставу: чувствовать местность, ждать часами, бить без промаха.

wbfree.net

Три ордена Славы: путь от Ленинграда до Эльбинга

Первый год она держала оборону Ленинграда. Потом пошла на запад — Прибалтика, Восточная Пруссия, Польша, Германия. Из простого снайпера выросла до старшины, стала командовать отделением.

В январе 1944 года под Ленинградом, у посёлка Александровская, за десять дней боёв Петрова уложила 23 фашистов. За это в марте того же года ей прикрепили на гимнастёрку орден Славы III степени.

Август 44-го — она уже в Эстонии, в районе станции Лепассааре. За неделю сняла 12 вражеских солдат и офицеров. Получила орден Славы II степени.

Февраль 1945 года, бои за Эльбинг. Отделение Петровой снайперским огнём прикрывало атаку пехоты. В этих сражениях она положила 32 фашиста, доведя свой общий счёт до 107.

Командир полка в представлении на высшую степень ордена писал: «Товарищ Петрова — участница всех боёв полка; несмотря на свой преклонный возраст (51 год), она вынослива, мужественна и отважна. Время передышек полка от боёв она использует для совершенствования своего искусства снайпера и обучения личного состава полка своему мастерству, за всё время ею подготовлено 512 снайперов».

К концу войны на её личном счету числилось 122 уничтоженных противника. Троих гитлеровцев она лично пленила и доставила в штаб.

Она не ограничивалась снайперскими засадами. Ходила в разведку, поднималась в атаки вместе с пехотой. Однажды под Гомелем заметила двоих немцев с канистрами. Первого сняла выстрелом, второго скрутила и привела на допрос. Выяснилось, что они собирались поджечь штабные документы.

Другой случай — под Борисовом. Гитлеровцы крепко обороняли село Каменка, наши залегли под плотным огнём с чердаков. Петрова с удобной позиции разглядела: немецкий связист тянет провод, явно хочет вызвать подкрепление. Меняя укрытия, она сняла сначала его, а потом ещё двоих, которые пытались восстановить связь. Село взяли.

За всю войну — ни единой царапины. Пули будто облетали её. Однажды вражеский стрелок прошил ей шапку и подпалил волосы — только и всего. В другой раз она ушла погреться с наблюдательного поста, а через минуту туда прилетел снаряд и унёс жизни лейтенанта и сержанта, которые её сменили.

«Не переживай, дочурка моя родная, я везучая», — писала она дочери.

soviet-aces-1936-53.ru

Последнее письмо дочери

Конец апреля 1945 года. Нина Павловна снова пишет ей письмо — той самой дочери, которую оставила в Ленинграде.

«Устала я воевать, детка, — ведь уже четвёртый год на фронте. Скорее бы закончить эту проклятую войну и вернуться домой. Как хочется обнять вас, поцеловать милую внученьку! Может, и доживём до этого счастливого дня. …Скоро мне вручат орден Славы первой степени, так что бабушка будет полным кавалером, если доносит голову до конца…»

Не доносила.

Гибель и память

1 мая 1945 года. До Победы осталась неделя с небольшим. Нина Павловна с группой миномётчиков направлялась на позиции в районе немецкого Штеттина. Ночь, плохая видимость. Грузовик ЗИС-5, в кузове которого она была, упал с разрушенного моста в пропасть.

Четыре года под пулями. Ни одного ранения. И смертельная случайность накануне салюта.

Указ о присвоении ей ордена Славы I степени был подписан 29 июня 1945 года — посмертно. Нина Павловна Петрова стала одной из четырёх женщин за всю войну, кто удостоился всех трёх степеней этого солдатского ордена.

Похоронили её в братской могиле советских воинов-освободителей под Штеттином. На Аллее Славы в Кронштадте установлена мемориальная доска с именем «мамы Нины». Именем Нины Петровой названа улица Санкт-Петербурга в районе Пулковских высот.

Когда сегодня говорят о женщинах на фронте, сражавшихся наравне с мужчинами, её имя вспоминают одним из первых. Старшина Нина Петрова. «Мама Нина». Ей был 51 год, и она воевала лучше иных молодых.

Командарм Федюнинский не поверил своим глазам, увидев её возраст в наградном листе. А вы смогли бы представить, что 51-летняя женщина способна воевать наравне с мужчинами и учить их снайперскому делу?


Бoялиcь дaжe oхpaнники: cудьбa 22-х лeтнeй гиeны Ocвeнцимa, кoтopaя вooбщe нe знaлa гpaниц

 


Бoялиcь дaжe oхpaнники: cудьбa 22-х лeтнeй гиeны Ocвeнцимa, кoтopaя вooбщe нe знaлa гpaниц

Деревенская девочка с белокурыми косами, которая в семь лет потеряла мать и плакала над раненой птицей у забора. А теперь представьте её же, девятнадцатилетнюю, в начищенных сапогах, с плёткой в руке, идущую вдоль колючей проволоки Биркенау. Между этими двумя картинками всего двенадцать лет. И целая бездна, в которую мы сегодня заглянем вместе.

Её звали Ирма. Ирма Грезе. В лагерных бараках её называли иначе: Гиена Освенцима, Белокурый дьявол, Прекрасное чудовище. Выжившие узницы, давая показания после войны, отводили глаза, когда произносили это имя. Не потому что плакали. Потому что не хотели снова видеть её лицо.


Она родилась в октябре 1923 года в крошечной деревне Враховен, в самом сердце Мекленбурга. Отец, Альфред Грезе, работал на молочной ферме. Тихий, набожный, неразговорчивый мужчина с большими руками и привычкой молиться перед едой. Мать, Берта, держала дом, рожала детей, варила суп из брюквы и пела по вечерам колыбельные.

Их было пятеро. Ирма третья.

Когда девочке исполнилось тринадцать, мать выпила соляной кислоты. Берта узнала, что муж завёл связь с дочерью местного трактирщика. Не выдержала. Ушла так, как уходят отчаявшиеся женщины в маленьких деревнях, где сплетни жалят сильнее пчёл.

Ирма нашла её первой.

Что чувствует тринадцатилетняя девочка, обнаружив мёртвую мать на кухонном полу? Об этом она никогда не рассказывала. Ни на допросах, ни в письмах, ни перед судом. Молчала. Сжимала губы в тонкую линию и смотрела куда-то поверх голов.

А вот отец заговорил. Через два года после трагедии Альфред Грезе вступил в нацистскую партию. Повесил над обеденным столом портрет фюрера. Запретил детям общаться с соседями-евреями, у которых раньше Ирма помогала за пару пфеннигов вытирать пыль.

Девочка училась плохо. Дети смеялись над её крупными руками и неуклюжей походкой. В пятнадцать лет она бросила школу и ушла работать. Сначала в магазин, потом в больницу, потом в санаторий СС в Хохенлюхене. Там её впервые увидели в форме. Белый передник, белая шапочка, белокурые волосы, заплетённые в скромную косу. Красивая. Тихая. Исполнительная.

В 1942 году ей предложили перейти на новую работу. Платили намного больше, чем санитарке. Давали форму, сапоги, паёк. Никто толком не объяснил, что именно нужно делать. Сказали только: поддерживать порядок. Ирма согласилась не задумываясь.

Так она оказалась в Равенсбрюке.

Это был женский концлагерь в ста километрах от Берлина. Туда привозили полячек, француженок, цыганок, еврейских женщин, советских партизанок. Ирму определили надзирательницей. Aufseherin. Слово, от которого у заключённых стыла кровь.

Ей было девятнадцать лет.

Первые недели она вела себя робко. Прятала глаза. Краснела, когда старшие коллеги отдавали приказы. Одна из выживших, француженка Ольга Лангефельд, потом вспоминала: я думала, эта девочка не задержится здесь надолго, слишком мягкая, слишком молодая, слишком похожа на школьницу с косичками.

Ольга ошиблась.

Через три месяца Ирма впервые ударила заключённую. Через полгода уже носила с собой плётку, сплетённую из целлофана, потому что обычная казалась ей недостаточно болезненной. Через год её перевели в Освенцим-Биркенау. С повышением.

– Способная девушка, – сказал начальник Равенсбрюка, подписывая её перевод. – Далеко пойдёт.

Он оказался прав. И не прав одновременно.

В марте 1943 года Ирма Грезе вошла в ворота Биркенау. Над ними висели слова, которые сегодня знает весь мир. Я не буду их повторять. Скажу только, что это была ложь.

Ей дали под начало женский сектор B. Тридцать тысяч заключённых. Венгерки, польки, словачки, голландки. Многие с маленькими детьми. Многие с большими надеждами, которые ещё не успели погаснуть.

Ирма ходила между бараками неторопливо. В надраенных сапогах, в накинутой на плечи серой пелерине, с двумя овчарками на коротких поводках. От неё пахло французскими духами. Узницы вспоминали этот запах всю оставшуюся жизнь. Сирень. Тяжёлая, душная сирень.

Она была красива. Это говорили все, даже те, кто ненавидел её больше всего на свете. Высокая, стройная, с голубыми глазами и пухлыми губами. Кожа гладкая, как фарфор. Волосы белокурые, тщательно уложенные. Иногда она красила губы. Это считалось нарушением устава, но никто не делал ей замечания.

Потому что её боялись.

Её боялись узницы. Их пугал не только страх смерти, к смерти в Биркенау привыкали быстро. Их пугала её непредсказуемость. Сегодня она могла пройти мимо колонны равнодушно. А завтра остановиться, выбрать одну женщину, посмотреть ей в лицо долго и пристально, а потом сделать жест рукой.

Этот жест означал конец.

– Почему именно я? – спросила однажды молодая полячка, когда Ирма указала на неё пальцем.

Грезе посмотрела на неё с искренним удивлением.

– А почему нет? – ответила она. – Сегодня вторник. Мне нравится цифра, которую дают вторники.

Эту фразу запомнила Гизелла Перль, венгерский гинеколог, которая выжила и потом написала книгу. Гизелла говорила: в её голосе не было ни злости, ни жалости. Только лёгкое любопытство. Как у ребёнка, который отрывает крылья мухе и смотрит, что будет дальше.


Её боялись и охранники. Мужчины. Эсэсовцы в чёрной форме, прошедшие фронт, видевшие смерть в любых её обличьях. Они отводили взгляд, когда она проходила мимо. Они старались не оставаться с ней наедине. Они шептались за её спиной.

Почему?

Есть несколько свидетельств. Один из охранников, чьё имя следствие так и не установило, говорил после войны: я повидал многое, но эта девочка пугала меня до икоты, потому что в ней не было границы. Понимаете? У каждого из нас была граница. У неё нет.

Другой свидетель рассказывал, как Ирма однажды поспорила с офицером из административного отдела. Тот сделал ей замечание за слишком вольное обращение с табельным оружием. Грезе выслушала молча, кивнула, ушла. А вечером пришла в его кабинет, села, положила пистолет на стол и сказала тихо:

– Если ещё раз повысите на меня голос, я приду к вам ночью. И никто не услышит.

Офицер написал рапорт о переводе. Через неделю его не было в Биркенау.

Её боялся даже доктор Йозеф Менгеле. Тот самый Менгеле, чьё имя стало синонимом ада. Они работали вместе. Ирма отбирала женщин для его экспериментов. Поговаривали, что между ними была связь, но никто не мог подтвердить это наверняка. Менгеле никогда не повышал на неё голос. Хотя на других кричал часто и страшно.

Что видел в ней этот человек? Что он узнавал?

Возможно, родственную душу. Возможно, ученицу, которая превзошла учителя. Возможно, нечто такое, чему мы, обычные люди, даже названия дать не можем.

В январе 1945 года Красная Армия подходила к Освенциму. Лагерь начали эвакуировать. Заключённых гнали пешком по снегу, в тонких полосатых робах, без обуви, без еды. Тех, кто падал, пристреливали на месте. Это назвали маршами смерти.

Ирма Грезе шла рядом с колонной. В тёплой шинели, в перчатках, с фляжкой коньяка на поясе. Иногда она доставала эту фляжку и делала глоток. Потом возвращала её обратно. И снова шла. Молча. Глядя прямо перед собой.

Её перевели в Берген-Бельзен. Это был лагерь в Нижней Саксонии, куда сгоняли остатки заключённых из закрывающихся лагерей. К весне 1945 года там содержалось около шестидесяти тысяч человек. Без еды. Без воды. В бараках, рассчитанных на пять тысяч. Эпидемия тифа выкашивала по тысяче в день.

Ирма продолжала свою работу. Так, как умела.


Пятнадцатого апреля 1945 года в Берген-Бельзен вошли британские войска. Солдаты, видевшие ужасы Дюнкерка и Африки, ходили между бараками и плакали. Один из офицеров, лейтенант Дерек Сингтон, написал в рапорте: я не знал, что человек может довести другого человека до такого состояния. Я не знал, что земля выдерживает такое.

Ирму арестовали в тот же день. Она не пыталась бежать. Стояла у штабного барака, в начищенных сапогах, с прямой спиной, и смотрела на солдат со спокойным, почти насмешливым выражением лица.

– Вы знаете, кто я? – спросила она по-немецки.

– Знаем, – ответил британский сержант. – Поэтому и пришли.

Судебный процесс начался в сентябре 1945 года в Люнебурге. Сорок пять обвиняемых. Среди них Ирма Грезе. Двадцать два года. Самая молодая из всех. И, по мнению свидетелей, самая страшная.

Зал суда был переполнен. Журналисты со всего мира. Военные. Дипломаты. Родственники погибших. Все хотели увидеть Гиену Освенцима. Все ожидали чудовище.

Они увидели девушку.

Она сидела на скамье подсудимых, аккуратно сложив руки на коленях. В простом синем платье. Без украшений. Волосы убраны в скромный пучок. Лицо спокойное, даже немного отрешённое. Иногда она улыбалась чему-то своему. Иногда вытаскивала из рукава платок и промакивала уголки губ.

Журналист из газеты Daily Mail написал: невозможно поверить, что эта молодая женщина совершала те зверства, о которых рассказывают свидетели. Она похожа на учительницу младших классов. На сельскую невесту. На кого угодно, только не на чудовище.

А потом начались показания.

Гизелла Перль рассказывала о беременных, которых Ирма отправляла в газовые камеры вне очереди. Анита Ласкер-Вальфиш, виолончелистка лагерного оркестра, говорила о том, как Грезе любила слушать музыку, когда узниц вели на смерть. Хадасса Розенсафт описывала избиения. Ольга Лангефельд вспоминала собак.

Ирма слушала всё это с тем же спокойным выражением лица. Иногда поправляла волосы. Иногда что-то записывала в маленький блокнот. Ни разу не заплакала. Ни разу не попросила прощения.

Когда ей дали последнее слово, она встала, выпрямилась, посмотрела на судью прямо и сказала чётко:

– Я выполняла свой долг. Если бы пришлось, выполнила бы снова.

Зал ахнул. Адвокат закрыл лицо руками. Судья молча кивнул.

Приговор вынесли семнадцатого ноября 1945 года. Смертная казнь через повешение.

Ирма выслушала его так же спокойно. Кивнула. Вернулась в камеру. Попросила бумагу и карандаш, написала короткое письмо отцу. Текст письма не сохранился. Говорят, в нём была только одна фраза: я ни о чём не жалею.

Казнь назначили на тринадцатое декабря. В тюрьму прибыл Альберт Пирпойнт, главный британский палач. Человек, который привёл в исполнение более четырёхсот приговоров. Профессионал. Хладнокровный, точный, не задающий лишних вопросов.

Потом он напишет мемуары. И в них будет страница, посвящённая Ирме Грезе.

Пирпойнт вспоминал: я повесил многих за свою жизнь. Мужчин и женщин. Старых и молодых. Никто из них не вёл себя так, как эта девочка. Она вошла в камеру казни сама, без сопровождения. Села на стул, пока я надевал ей петлю на шею. Посмотрела мне в глаза. И сказала одно слово.

Только одно слово.

Schnell.

Быстрее.

Ей было двадцать два года. Самая молодая женщина, казнённая в Великобритании в двадцатом веке.

Я долго думала, как закончить эту историю. Какой вывод сделать. Какую мораль предложить вам, мои дорогие читательницы.

И поняла, что не знаю.

Я читала десятки свидетельств. Изучала протоколы суда. Смотрела чёрно-белые фотографии, на которых она смеётся в кругу подруг, ещё не зная, куда её приведёт жизнь. И не нашла ответа на главный вопрос.

Как?

Как деревенская девочка с белокурыми косами, плакавшая над раненой птицей, превратилась в существо, перед которым отступали даже эсэсовцы? Что сломалось в ней после смерти матери? Что прорвалось наружу, когда ей дали власть, форму и плётку? Была ли в ней изначально эта чернота, или её вырастили обстоятельства, время, идеология?

Я не знаю.

Знаю только одно. Зло не приходит к нам с рогами и копытами. Оно приходит в начищенных сапогах, с белокурой косой, с запахом сирени. Оно улыбается нам в лицо. Оно говорит тихим голосом. Оно может быть младше нас, моложе наших дочерей и внучек.

И ещё знаю: всегда когда мы соглашаемся не задумываться, не сомневаться, просто выполнять, мы делаем маленький шаг по дороге, по которой когда-то прошла Ирма Грезе.

Этих шагов лучше не делать.

Потому что граница, о которой говорил безымянный охранник, есть у каждого из нас. И только мы решаем, переступать её или нет.

Подумайте об этом. Не сегодня, не сейчас. Когда-нибудь. Тихим вечером, за чашкой чая, глядя в окно на закат. Подумайте, где проходит ваша граница. И что вы готовы сделать, чтобы её сохранить.

Это, пожалуй, самое важное, что мы можем взять у истории белокурой надзирательницы из Освенцима.

Не страх. Не отвращение. Не ужас.

А вопрос к самим себе.