«Ты oпять к cвoeй Вepoчкe?». Пoчeму жeнa Михaилa Глузcкoгo зaкpывaлa глaзa нa eгo нeжную дpужбу c мoлoдoй aктpиcoй Вepoй Глaгoлeвoй
«Ты oпять к cвoeй Вepoчкe?». Пoчeму жeнa Михaилa Глузcкoгo зaкpывaлa глaзa нa eгo нeжную дpужбу c мoлoдoй aктpиcoй Вepoй Глaгoлeвoй
В коридоре омской гостиницы двое взрослых мужчин хихикали, как школьники, замышляющие шалость. Владимир Стеклов и Евгений Дворжецкий, несмотря на разницу в возрасте, обращались к Михаилу Глузскому на «ты», и тот позволял это панибратство, но сейчас они явно переходили черту.
Народный артист, устав после спектакля, взял ключи у администратора гостиницы и отправился спать, вежливо попрощавшись с коллегами. А приятелям спать совсем не хотелось. Им хотелось разыграть старенького артиста.
План созрел в буфете, где за столиками скучали девушки с пониженной социальной ответственностью. «Сколько за час?» — деловито поинтересовались артисты. «Пятьдесят», — ответили им.
Выбрали ту, что посимпатичнее. Девушку попросили раздеться догола и завернуться в гостиничную простыню, как в римскую тунику. В таком виде «сюрприз» подвели к номеру Глузского. Постучали. Едва дверь приоткрылась, девицу буквально втолкнули внутрь, и артисты тут же рванули за угол коридора — ждать реакции.
Друзья были уверены: сейчас правильный, щепетильный Михаил Андреевич возмутится, начнет кричать и вышвырнет непрошеную гостью вон. Они ждали минуту. Две. Пять. Девица оставалась в номере, никаких криков не было.
Стеклов и Дворжецкий из любопытства на цыпочках вернулись к номеру, осторожно толкнули незапертую дверь и замерли на пороге. Перед ними развернулась сцена, достойная кисти художника. Девушка в простыне сидела в кресле, боясь пошевелиться, и завороженно смотрела на артиста. А Глузский, ничуть не смущенный ситуацией, вдохновенно читал ей Пушкина, плавно передвигаясь из одного угла комнаты в другую.
Заметив в дверях ошарашенные физиономии приятелей, он лишь усмехнулся и широким жестом пригласил их войти: «Друзья мои, я закончил! Теперь ваш выход!».
О своём детстве Глузский говорил неохотно, сквозь зубы. Когда он был совсем маленьким, его отец внезапно подался в эсеры — выбор, который в те годы мог стоить жизни всей семье. Мать, узнав о его «подпольной» жизни, решила не рисковать. Она схватила Мишу с сестрой, и они бежали, долго скитаясь по городам и весям молодой страны, пока наконец не осели в Москве.
Новая жизнь для них началась в огромной коммуналке, в которой умещались семь семей. Но именно этот бытовой ад подарил Глузскому будущее: на первом этаже дома работал театральный кружок. Десятилетний мальчишка заглянул туда однажды и пропал. Сцена, пусть и не профессиональная, стала для него единственным местом, где он чувствовал себя на своём месте.
Когда Глузский окончил школу и решил получить актёрское образование, он обошёл все театральные вузы столицы и везде слышал одно и то же: «Ну какой из вас актёр, юноша? Вы явно ошиблись с выбором профессии». Вернувшись домой после очередного провала, Михаил уселся на диван и начал листать газету. Взгляд зацепился за объявление: «Если вы считаете, что рождены для того, чтобы быть лицедеем, ждём вас в нашей студии на «Мосфильме»». Он пошёл — и его приняли в штат киностудии.
Вскоре началась война. Глузский прошёл её в составе концертной бригады, выступая перед бойцами. Но главное испытание ждало его не на передовой, а в глубоком тылу. В Свердловске, куда эвакуировали Театр Красной Армии, он подхватил тяжелейшую дизентерию. Болел долго, с осложнениями, буквально балансируя на грани жизни и смерти.
Эта болезнь навсегда изменила его бытовые привычки. Спустя десятилетия коллеги на съёмках перешёптывались, глядя, как народный артист воротит нос от еды в ресторанах и гостиницах. Его считали привередливым гурманом. Но на самом деле Глузский просто слишком хорошо знал цену своему здоровью и боялся есть еду, приготовленную неизвестно кем.
В киноэкспедиции он обязательно возил с собой маленькую походную электроплитку. Дочь вспоминала, как в командировках отец аккуратно, стараясь не просыпать ни крупинки, варил себе геркулесовый супчик. Даже картошку он чистил не так, как все — срезал кожуру тоненько, аж до прозрачности. Сказывалась не жадность, а въевшаяся в подкорку память о голоде в военные годы.
Глузский вернулся на киностудию только в конце сороковых, но играть ему давали лишь крошечные, незаметные эпизоды. Режиссёры его сторонились. По студиям гулял слух о «бунтарском характере» актёра — мол, он любит поспорить, выпить и подраться, а портить себе нервы никто не хотел. Михаил расстраивался, злился, но не сдавался. С горя он, как и многие другие артисты, вполне мог бы уйти в запой — крепкие напитки он тогда уважал. Но от бутылки его уберегла встреча, которая стала самой важной в его жизни.
Глузскому было уже под тридцать лет. Друзья давно переженились, стали родителями, а он всё ходил в холостяках. Девушки строили ему глазки, случались интрижки, но «та самая» всё никак не появлялась, пока в апреле 1949 года он не зашёл в зал Всероссийского театрального общества посмотреть спектакль выпускников ГИТИСа.
Ещё до начала представления, лениво разглядывая публику, Михаил зацепился взглядом за симпатичную девушку в зале. Рядом сидел знакомый актёр с супругой. «Не знаешь, кто это?» — спросил Глузский. Ответила жена приятеля: «А, это Катя с театроведческого». И тут же, словно желая остудить пыл товарища, уточнила важную деталь: «Кстати, она замужем за нашим однокурсником». Глузский положил голову на свою ладонь и уверенно произнёс: «Это неважно. Она будет моей женой».
В тот же день, вернувшись домой, он узнал от сестры, что их маму час назад увезли на «скорой». Утром он помчался в больницу, но в регистратуре ему сходу сообщили: «Ваша мама ушла из жизни ночью от перитонита». Позже, «переваривая» произошедшее, актёр заметил мистическую деталь: словно уходящая мама передала его из своих рук в руки новой возлюбленной Кати, чтобы он не остался один.
Вторая встреча с Екатериной состоялась Первого мая. Глузский узнал, что Катя устраивает студенческую вечеринку у себя в Трубниковском переулке, и буквально напросился в гости. Гуляли шумно, пили и танцевали, и к полуночи, как это водится, вино закончилось. «Давайте я сбегаю на Киевский вокзал, там круглосуточно алкоголь продают», — вызвался Михаил. Хозяйка дома неожиданно для всех решила составить ему компанию.
Они действительно купили вино, но вернуться сразу не смогли. Обратная дорога показалась им преступно короткой. Они бродили по набережным, петляли по переулкам старой Москвы, распивая вино, предназначенное для гостей, и никак не могли наговориться. Домой Екатерина вернулась только в шесть утра. Гости давно разошлись. У подъезда маячила мрачная одинокая фигура законного мужа. «Какая я всё-таки легкомысленная, — корила она себя наутро. — Ведь дома ждёт муж, а я с другим всю ночь гуляю». Но, несмотря на угрызение совести, она до беспамятства влюбилась в Глузского.
Спустя несколько дней артист через подругу вызвал Катю на встречу и огорошил новостью: он уезжает. Ещё до их знакомства актёр подписал трёхлетний контракт с театром в Германии и должен был лететь в Дрезден. Времени на ухаживания не оставалось.
Их роман перетёк в бумагу. Целый год они жили письмами. «Моя бритая головушка целиком принадлежит тебе, дорогая. Захочешь ты сделать её счастливой или нет? Всё в твоих лапках», — писал Глузский из Дрездена. Он умолял её развестись и твердил, что жить без неё не может.
В итоге Михаил не выдержал. Наплевав на престижный заграничный контракт и хорошие гонорары, он через год вернулся в Москву. Екатерина к тому моменту уже сделала свой выбор. Обладая лёгким, но решительным характером, она сказала супругу: «Я люблю другого. Собирай вещи и уходи». И тот ушёл, освободив место в коммуналке для Глузского. Казалось, теперь ничто не мешает их счастью, но оскорблённый «бывший» подготовил для влюблённых изощрённую месть.
Когда через год у влюбленных родился первенец Андрей, официальный муж Кати отказался давать развод и превратил рождение чужого сына в фарс.
На судебном заседании брошенный супруг встал в позу благородного героя, и с пафосом заявил: «Я признаю ребенка! Он — мой, и я буду его воспитывать!». Катя от возмущения забыла как дышать. Она нервно тыкала пальцем в сидящего рядом Михаила, а потом набрала воздуха в грудь и крикнула: «Вот отец мальчика! Мы с ним…». Судья оборвал её холодной фразой: «Гражданин Глузский не является вашим супругом, он просто сожитель».
Так маленький Андрей несколько месяцев официально носил фамилию совершенно чужого дяди. Лишь спустя время Екатерине удалось пробить эту бюрократическую стену, получить развод и расписаться с Михаилом.
Молодая семья ютилась в Трубниковском переулке, в бывшем особняке Катиного деда. От былой роскоши советская власть оставила им одну-единственную вытянутую комнату, поделенную надвое: пространство разделял огромный старинный шкаф. На одной стороне стояли кровати детей, а на другой — крохотный пятачок «взрослой» жизни. Лишь когда дети засыпали, родители могли побыть вдвоём за этой деревянной баррикадой.
Денег ни на что не хватало. Глузского снимали в кино редко, платили копейки, в театре у него были только крошечные роли. Когда Катя призналась своей маме, что ждёт второго ребенка, та чуть в обморок от ужаса не упала: «Да как же вы двоих поднимете при Мишиных-то гонорарах?». «Как-нибудь справимся!» — ответила дочь.
И они справлялись, хотя приходилось жестоко экономить. Даже когда Глузский начал неплохо зарабатывать и вступил в кооператив возле метро «Аэропорт», семья не отменила режим тотальной бережливости. Дети годами донашивали вещи за друзьями семьи и друг за другом.
Дочь артиста Маша всю жизнь с нежностью вспоминала тяжеленную цигейковую шубу, доставшуюся ей от старшего брата. Она была ей велика, но девочка очень её полюбила, потому что папа придумал с ней игру. Перед выходом на улицу он туго перепоясывал шубу дочери кожаным ремнём и спрашивал: «Полетаем?». Он брал её сзади за этот ремень, поднимал над землёй и кружил вокруг себя. И маленькая девочка в старой шубе визжала от восторга, абсолютно уверенная, что она летает по-настоящему.
В быту у Глузских было определенное расписание. В полдевятого семья превращалась в единый кулинарный механизм: все четверо топтались на кухне, нарезая, взбивая и жаря. Завтрак начинался ровно в 9:15, под оптимистичные голоса ведущих радиопередачи «С добрым утром!». Но как только тарелки пустели, для детей наступал обязательный ежедневный ритуал — дележ грязной посуды.
Дети, Андрей и Маша, начинали ожесточенную торговлю: «Почему всегда я?», «Я мыла в прошлый раз!». Глузский, почёсывая живот за столом, пресекал эти споры одной фразой: «В ладу надо жить! Если бы мы с мамой спорили по любому поводу, во что превратилась бы наша жизнь?». Аргумент был убойным. Родители действительно никогда не ссорились при детях, и бунтующим отпрыскам приходилось понуро идти к раковине вместе.
Хотя внешне главой семьи казался суровый Михаил Андреевич, дома, как и в кино, он часто брал на себя роль второго плана, оберегая вечно занятую жену. Екатерина Павловна, театровед и исследователь творчества Мейерхольда, бытом тяготилась. Однажды дочь застала отца ночью с тряпкой в руках — он сердито вытирал пыль с пианино. «Пап, ты чего уборку на ночь глядя затеял?», — спросила Маша. «А что делать, если наша мамочка не нашла времени. Сложно же пыль протереть!», — буркнул Глузский. В этот момент в комнату заглянула «виновница» и с обезоруживающей улыбкой выдала: «Подумаешь, пустяк. Вот закончу писать статью и протру». Гнев народного артиста мгновенно испарился. «Милая, а у нас же дети есть. Дай вон Маше тряпку, пусть помогает», — сказал он, капитулируя перед обаянием жены.
Связь Глузского с женой с годами стала почти телепатической. Когда артист уезжал на съёмки или в санаторий один, он изнывал от тоски по разговорам с ней. Он слал домой письма с жалобами: «Смотрел выступление Горбачева, а обсудить не с кем! Смотрел футбол, и опять хотелось с тобой посудачить!».
А вот детей Глузский воспитывал методом контрастного душа. Зимой он брал их на лыжные прогулки в Тимирязевский парк (неспортивная мама оставалась дома). Они шли по лыжне до заветной поляны, где устраивали привал. Там, среди сугробов, отец неожиданно начинал читать им стихи — Пастернака, Заболоцкого, Цветаеву. «Как я вас люблю!», — не сдерживая эмоций, глядя на детские лица, говорил он и крепко их обнимал.
Но стоило сыну Андрею в выпускном классе начать прогуливать уроки или жаловаться на то, что он никак не может выбрать профессию, «лирический герой» Глузский исчезал. Включался «режим строгого отца». «Не знаешь, куда идти? Ну что ж, значит, пойдешь на завод учеником слесаря! Ты должен стать мужчиной!» — гремел его голос, сотрясая кирпичные стены. Угроз он на ветер не бросал. После школы Андрей действительно встал к токарному станку, потому что папа был непреклонен: «Нужно понимать, что такое настоящий труд».
За дочерью он следил с тревогой наседки, маскирующейся под дракона. Когда у Маши появился серьезный ухажер Миша Федотов и она привела его знакомиться с родителями, Глузский пришёл в ужас. Провожая его после ужина, он так хлопнул тяжелой дверью лифта, что кабина содрогнулась. «Ты что делаешь?!» — испугалась жена. «Сейчас мы только отвернёмся, а он нашу дочь в постель завалит!» — в панике прошипел артист. «А ты в его возрасте что делал?». «Это ничего не меняет! Пусть катится отсюда!» — отвечал Глузский.
Профессиональная судьба Глузского долгое время напоминала бег на месте. Двадцать лет он мелькал на экране в образе невзрачных персонажей, имён которых к титрам уже никто не помнил. Единственным ярким пятном в этой серой череде стал есаул Калмыков в «Тихом Доне». Глузский сыграл белого офицера так пронзительно, что и зрители, и критики были в восторге. Казалось, вот он — прорыв. Но режиссёры, как и прежде, не звонили. Они продолжали в упор не видеть в нём героя, и Михаил смиренно снимался в эпизодах — семью нужно было кормить.
Всё изменилось в одночасье, когда актёру стукнуло 54 года. Режиссёр Илья Авербах пригласил его в картину «Монолог». Роль предлагалась привычная — очередной проходной эпизод. Но когда Глузский вошёл в кабинет и режиссёр увидел его живьём, повисла пауза. Авербах вдруг понял: перед ним стоит сам академик Сретенский — главный герой его фильма.
Предложение сыграть главную роль Михаила не обрадовало, а испугало. Более того, он отчаянно сопротивлялся. Роль Сретенского писалась под Ростислава Плятта, и Глузскому, человеку щепетильному, было физически неловко переходить дорогу коллеге. Авербаху пришлось потратить немало сил, чтобы уговорить упрямца. И он не прогадал.
После премьеры «Монолога» режиссёры будто прозрели. Оказалось, что этот «сухарь» с протокольным лицом способен сыграть кого угодно: хоть коварного аббата в «Красном и чёрном», хоть генерала в «Десяти негритятах».
Слава, пришедшая на шестом десятке, не испортила Глузского, но добавила ему работы. Он снялся в полутора сотнях фильмов и гордился тем, что ни разу в жизни не опоздал на съёмочную площадку. А дома у него появился новый ритуал. Каждое утро народный артист спускался к почтовому ящику, выгребал ворох писем и садился отвечать. На каждое. Лично.
Дочь пыталась его вразумить: «Папа, ну нельзя так, ты же устаешь!». «Закончу, тогда и отдохну», — отмахивался он. Если просили отправить фото — отправлял фото. Если наступало 8 Марта — подписывал десятки открыток незнакомым женщинам, считая, что даме важно получить не типичное поздравление, а личное послание, написанное рукой артиста. Он ценил эту зрительскую любовь, словно боялся, что спустя время его все забудут.
В 1987 году, когда Глузскому уже было около семидесяти лет, домашние перестали его узнавать. Актёр вдруг радикально сменил имидж. Он начал носить элегантные костюмы и даже завёл трость — не для опоры, а для шика. У причины этих перемен было имя — Вера Глаголева.
Они встретились на съёмках картины «Без солнца», где Глузский играл странника Луку. Никому и в голову не приходило, что работа с молодой партнёршей станет испытанием для крепкой семьи народного артиста. Но Михаил Андреевич увлёкся не на шутку. Невестка артиста, Нина, позже осторожно признавалась: «Там кокетство присутствовало… Мне даже кажется, что было что-то большее. Причем с обеих сторон…».
Утро в квартире Глузских теперь начиналось необычно. Пожилой актёр буквально порхал по комнатам, собираясь на съёмки, и пребывал в подозрительно великолепном настроении. Любая другая жена устроила бы скандал, но Екатерина Павловна была уверена, что муж, с которым она прошла через огонь, воду и медные трубы, ни за что её не предаст. Она всё видела, у неё, конечно, «ёкало» сердце, но внешне она оставалась невозмутимой.
Провожая мужа, она лишь с лёгкой, едва уловимой иронией спрашивала: «А надушился-то! Ты опять сегодня со своей Верочкой встречаешься?». Глузский театрально кивал головой, покачивая из стороны в сторону тростью, и уходил.
Жена не зря доверяла ему. Вспыхнувшая искра не сожгла их брак, а переросла в удивительную, трогательную дружбу двух актёров. Глузский и Глаголева с радостью встречались и созванивались. Если Вере нужен был совет — житейский или профессиональный — она могла позвонить ему даже глубокой ночью, и он был этому только рад. Глузский стал для неё наставником, другом и, возможно, главным поклонником, ради которого хочется играть.
К концу девяностых годов Глузский влился в компанию молодых коллег. Рядом с Владимиром Стекловым и Евгением Дворжецким он, уже пожилой мэтр, сам становился мальчишкой. Но эта дружба обернулась для него страшным ударом. Гибель Дворжецкого в автокатастрофе подкосила актёра — он переживал её так, словно потерял родного сына. С тех пор здоровье стало подводить.
В мае 2001 года Глузский собирался лететь на кинофестиваль, но температура подскочила до сорока. «Скорая», больница, реанимация. Жена и дети молились за него днями и ночами. Только через две недели актёр пошёл на поправку и тут же потребовал: «Отвезите меня в театр. У меня спектакль».
Врачи были в ужасе, родные в панике, но спорить с Глузским было бесполезно.
Прямо из палаты, на машине «скорой помощи» его доставили на сцену. Он отыграл свою роль в «Чайке» на разрыв аорты, кланялся под овации, а на следующий день его легкие отказали. Организм, отдавший последние силы профессии, окончательно ослаб. Ещё месяц он боролся, но в июне Михаила Андреевича не стало.
Екатерина Павловна сразу после похорон собрала детей и твердо, без слёз сказала: «Ради вас я проживу ещё два года, не больше». Она сдержала слово с пугающей точностью. Вдова прожила обещанный срок и ушла вслед за любимым, с которым когда-то гуляла по ночной Москве, забыв про официального мужа. Их похоронили рядом на Ваганьковском кладбище.
После похорон семья поехала к нотариусу — оформлять наследство, которого, по сути, и не было. Сидя в унылом коридоре конторы, сын Андрей вдруг спросил сестру Машу: «Ты видела рядом с домом родителей на витрине магазина огромного деревянного Буратино?». «Видела, — грустно ответила она. — Я на него часто смотрю, здороваюсь, но стоит он бешеных денег».
Вечером брат позвонил сестре и попросил срочно приехать. «Закрой глаза», — скомандовал он на пороге. Когда Маша открыла глаза, перед ней стоял тот самый деревянный Буратино ростом с ребенка. Андрей потратил последние сбережения на нелепую куклу, просто чтобы сестра улыбнулась в самый черные дни их жизни. Вспоминая этот момент спустя годы, Мария сквозь слёзы сказала очень точную фразу: «Папина школа».
