Зaгoвop в кoлхoзe «Paccвeт»: ктo нa caмoм дeлe убил ceмью Дoмoгapoвых и пoчeму милиция мoлчaлa

 

Иван и Полина Домогаровы

Зaгoвop в кoлхoзe «Paccвeт»: ктo нa caмoм дeлe убил ceмью Дoмoгapoвых и пoчeму милиция мoлчaлa

Красноярский край, зима 1968-го. Село с парадным названием Ленино живёт своей размеренной, крепкой жизнью. Здесь нет места городским страстям — только труд на земле, звон ведер у колонки да тихие семейные вечера. Но однажды январским утром эта идиллия была разорвана. В проруби на местной речушке, откуда полсела брало воду из-за лопнувших труб, нашли тело подростка. Паши Домогарова. Местный участковый, осмотрев место, махнул рукой: «Несчастный случай. Ночью потемну провалился». Дело, которое следовало бы распутывать как клубок, решили одним взмахом ножниц — перерезали и выбросили. Казалось, точка поставлена. Но жизнь, а точнее смерть, готовила селу Ленино сюжет почище любого детектива, где за простотой скрывалась чудовищная тайна, а за официальной версией — трусливое нежелание смотреть правде в глаза.

Первая трещина появилась, когда милиция пришла сообщить родителям Паши о трагедии. Дом был заперт. Ни отца, Ивана Домогарова, работника свинофермы, ни матери, Полины, никто не видел целый день. Войдя, нашли странное: полный порядок, но все поверхности — мебель, ручки — тщательно протёрты, будто кто-то старался стереть следы. Во дворе на снегу валялось постиранное бельё, а верёвка для сушки была аккуратно срезана. А в сарае ждала вторая жертва — сама Полина. И записка, нацарапанная якобы рукой мужа: «Мне чрезвычайно стыдно за свою семью. Жена – *****, сын – стукач. Ненавижу!».

Версия стала складываться сама собой: глава семьи, обезумев, убил жену и сына, а потом скрылся. Но детали, как чёрные нитки, тянулись и путали след. Вскрытие показало: Паша не утонул в проруби. Его желудок был полон… чернил. Рядом с телом матери нашли пустой пузырёк. И ещё одна деталь — та самая прощальная записка Ивана была написана шариковой ручкой. Редкая, почти диковинная вещь для сибирской глубинки 1968 года. У простого колхозника такого быть не могло.

Паша Домогаров

А потом сгорел дом Домогаровых. Среди пепла на чердаке нашли обгоревшее тело самого Ивана с обрывком верёвки на шее. Самоубийца? Или жертва, которую повесили, чтобы инсценировать его вину? Локальная милиция, окончательно запутавшись и увязнув в собственной некомпетентности, вызвала на помощь из Красноярска.

Так в село Ленино приехал Георгий Хлебников. Пожилой, неприметный, прихрамывающий. На местных сыщиков, привыкших к громким словам и пустым угрозам, он произвёл впечатление тихого пенсионера. Они не знали, что этот человек прошёл войну в разведке, а его спокойный взгляд умел видеть то, что другие старательно не замечали. Хлебников начал с малого. Он не стал давить на людей, а просто заговорил. С учителями. С одноклассниками Паши. С соседями. И в комнате погибшего подростка он нашёл то, что перевернуло всё дело: черновик письма. Неоконченное, обрывающееся на полуслове обращение к самому Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу: «Уважаемый Леонид Ильич! Пишет вам ученик 9 класса Павел Домогаров. Пожалуйста, помоги…».

Помоги против кого? Ответ, похоже, знали все в селе. Но говорить боялись. Потому что тень падала на человека, чья власть здесь была абсолютной — председателя колхоза Романа Баринова. Властного, крутого, того, с кем даже милиция не решалась связываться. Расследование Хлебникова начало не на шутку беспокоить тех, кто считал себя в Ленино хозяевами. И однажды вечером в дом, где жил следователь, попытались проникнуть. Но фронтовая выучка не подвела Хлебникова. Незваный гость, получив удар керосиновой лампой и ожоги, с криком бежал в ночь.

А наутро в милицию явился с заявлением о нападении сын председателя, Алексей Баринов, — со свежими ожогами на лице. Одновременно на Хлебникова посыпались жалобы: он, мол, вымогает у детей показания против уважаемого человека. Над одиноким следователем сгустились тучи. Ему грозило отстранение, а дело — вечное забвение в архивах. Местная система защиты своих сработала безотказно.

И тогда Хлебников, человек, не любивший пользоваться связями, был вынужден сделать единственный возможный ход. Он знал, что его бывший фронтовой командир, Леонид Ильич Брежнев, трепетно относился к своим однополчанам. Связь была установлена. И вскоре на окраине заснеженного села приземлился вертолёт. Оттуда вышли люди в строгих московских пальто — заместитель прокурора РСФСР, высокопоставленные оперативники. В Ленино началась совсем другая история.

Алексей Баринов

Механизм центральной власти, разбуженный личным указанием сверху, начал раскручивать маховик. Следствие, которое местные пытались спустить на тормозах, пошло с неумолимой скоростью. Стали всплывать факты. О том, что председатель Баринов десятилетиями строил в колхозе свою маленькую деспотию. О безнаказанных поборах, о страхе, который он сеял. Паша Домогаров, идеалист и отличник, что-то узнал или увидел. Что-то настолько серьёзное, что решился писать в Москву. И это стало смертным приговором для него и его семьи. Убийство подростка, его матери и отца (возможно, заставшего убийц) было инсценировано под семейную трагедию с самоубийством. Верёвка, чернила, подброшенная записка — всё должно было указывать на Ивана. А пожар — окончательно замести следы.

Это дело не стало громким судебным процессом. Его постарались замять, подробности не афишировались. Председатель Баринов и его сын получили свои сроки. Но главный урок истории из села Ленино не в наказании виновных. Он в другом. В том, как обычная, рядовая жестокость и коррупция на самом низком уровне могут привести к чудовищному преступлению. И в том, как система, призванная защищать, на местах часто работает на сокрытие, покрывая своих до последнего.

«Oтпpaвив cынa в шкoлу, a мужa — нa paбoту, oнa coбpaлa вeщи и бeз oбъяcнeний и пpoщaний, пoкинулa их oбщий дoм. Нaвceгдa»: Eвгeния Хaнaeвa

 


«Oтпpaвив cынa в шкoлу, a мужa — нa paбoту, oнa coбpaлa вeщи и бeз oбъяcнeний и пpoщaний, пoкинулa их oбщий дoм. Нaвceгдa»: Eвгeния Хaнaeвa

Их история началась как рождественская сказка. Новогодний огонёк во МХАТе, 1951 год. Молодая, подающая надежды актриса Евгения Ханаева, уже три года блистающая на сцене театра своей мечты. И скромный экономист Анатолий Успенский, случайно попавший на праздник. Искра вспыхнула мгновенно. Казалось, сама судьба свела этих двух людей.


Но сказке не суждено было сбыться. За кулисами начинающегося романа разворачивалась настоящая драма. Родители Жени, особенно её отец — оперный тенор, лауреат трёх Сталинских премий Никандр Ханаев, — были против. «Экономист? Человек не нашего круга!» — вероятно, думал маэстро. Он прочил дочери блестящую партию — спортсмена и актёра. Но дочь осмелилась пойти против воли знаменитого отца.


В 1952 году, вопреки воле семьи, они поженились. А год спустя на свет появился их сын Владимир. Рождение внука растопило лёд в сердце деда. В знак примирения Никандр Ханаев подарил молодой семье роскошный по тем временам подарок — квартиру в центре Москвы.

Извне их жизнь напоминала идеальную советскую картинку: успешная актриса, снимающаяся в фильмах «Розыгрыш» и «По семейным обстоятельствам», и её надёжный, «приземлённый» супруг. Но все было не так просто.


Спустя 13 лет брак треснул по швам. Причина — новый, пылкий роман Ханаевой. Его героем стал коллега по МХАТу Лев Иванов. На сцене они играли тайных влюблённых, и вскоре граница между искусством и жизнью стёрлась. Иванов, несвободный человек (его жена была тяжело больна), не собирался рушить свою семью.

А вот Евгения поступила иначе — решительно и бесповоротно.

Однажды утром, отправив сына в школу, а мужа — на работу, она собрала вещи и тихо, без объяснений и прощаний, покинула их общий дом. Для её сына Володи это стало личной катастрофой. «Такое чувство, что, расставшись с папой, мама развелась и со мной», — вот та пронзительная фраза, которая объясняет всё.


Что заставляет мать разорвать все связи с единственным ребёнком? Для окружающих это стало шокирующей загадкой.

Ханаева полностью исчезла из жизни сына: ни звонков, ни встреч, ни поздравлений. Мальчик страдал, скучал, а повзрослев, смирился. Он наблюдал за матерью со стороны — через экран и газетные колонки, тайно гордясь её успехами.

Как выяснилось позже, это молчание было добровольной и горькой платой. Актриса, глубоко переживавшая разрушение семьи, сама назначила себе столь суровое наказание за «грех» ухода к другому. Коллеги по театру, знавшие её как закрытого, но глубоко чувствующего человека, были уверены: она невероятно страдала, годами нося в себе эту боль.


Ледяная стена исчезла лишь в 80-х, когда с актрисой случилась беда. Несчастный случай на Садовом кольце — резкое торможение — обернулся серьёзной травмой позвоночника. Мучительные головные боли не проходили, не помогало ни одно лечение. В минуту полного отчаяния Евгения Никандровна набрала номер своего повзрослевшего сына.

И он простил. Без выяснения отношений и обид. «Она позвонила. И этого мне было достаточно» — рассказывал её сын.


Они смогли восстановить общение, будто и не было долгих лет разлуки. Но шрамы от детской травмы, как признавался сам Владимир, остались навсегда: «Даже после примирения с мамой дыра в душе осталась. Это, наверное, уже навсегда…».

Выcтpeл в cудью: кaк caмapcкий бaндит впepвыe в Poccии зaкaзaл пpeдceдaтeля cудa

 

Любовь Дроздова. Фото: news.myseldon.com

Выcтpeл в cудью: кaк caмapcкий бaндит впepвыe в Poccии зaкaзaл пpeдceдaтeля cудa

Самара, 2008 год. Город спит, укрытый ноябрьской сыростью и привычной тишиной спальных улиц. Ничто не предвещает, что этим утром город окажется в шаге от события, которое войдёт в историю как первое заказное покушение на председателя областного суда. Эта история о власти, страхе и мести, где закон впервые стал личной целью.

Утро 25 ноября начиналось как сотни других. Председатель Самарского областного суда Любовь Дроздова вышла из дома на улице Братьев Коростелёвых и направилась к машине. Водитель ждал, мотор был заглушён, двор пустынен. Несколько шагов, резкая боль, потеря равновесия. Она осела прямо на асфальт.

Любовь Дроздова

Поначалу показалось, что женщине просто стало плохо. Сердце, давление, обычная человеческая слабость. Но когда водитель подбежал ближе, всё стало ясно без слов: под пальцами проступала кровь. Выстрела никто не слышал. Не было ни крика, ни суеты. Только странная, оглушающая тишина.

Скорую ждали мучительно долго. Свободных бригад поблизости не оказалось, и жизнь судьи в буквальном смысле висела на нитке. Сработали связи, подняли всех, кого могли. Когда медики наконец прибыли, счёт шёл уже на минуты. Позже врачи скажут: ещё десять — и спасти бы не удалось.

Пуля оказалась мелкокалиберной. Тихой. Такой, какой стреляют не в аффекте, а по плану. Пока Дроздовой делали операцию, следователи понимали: это не бытовое преступление и не случайность. Стреляли в должность. В решение. В систему.

Любовь Дроздова пришла в суды ещё в советское время. Начинала секретарём, училась, росла, шаг за шагом проходя все ступени. Она знала систему изнутри и не испытывала иллюзий.

Когда в 2007 году она возглавила Самарский областной суд, то сразу обозначила позицию: решения будут законными, даже если кому-то они стоят миллионов.

Их действительно стоили. Дроздова отменяла приговоры, возвращала земли государству, ломала схемы, которые годами считались «неприкасаемыми». Особенно болезненной стала история с землёй в престижных районах Самары. Районные суды раньше штамповали нужные решения, но областной суд начал эти решения рушить.

Одним из тех, кто потерял на этом слишком много, оказался Владимир Кириллов — фигура из другого мира. Мира, где суд — не место спора, а препятствие, которое можно убрать.

МВД РФ

Кириллов начинал вполне обычно: провинция, институт, инженерное образование. Но в девяностые он сделал другой выбор — примкнул к одной из самых жёстких группировок Поволжья. Деньги, контроль, чувство безнаказанности. Земля на берегах рек, базы отдыха, коттеджи — всё это оформлялось через махинации и давление. Пока одна подпись не перечеркнула всё.

Этой подписью стала подпись Любови Дроздовой.

Суд признал участок, оформленный на сына Кириллова, самозахватом. Сделку аннулировали. Для обычного человека — конец истории. Для Кириллова это было началом мести.

Он решил пойти дальше всех. Не запугать, не договориться, не обжаловать. Он заказал убийство председателя суда.

Исполнителем стал человек из той же среды — Сергей Африкян. Опытный, спокойный, без лишних вопросов. За дело взялся вместе с молодым родственником. Они неделями следили за судьёй, фиксировали маршруты, время выхода, мелочи. Выбрали утро, двор, момент, когда она одна.

Выстрел сделали из машины. Быстро. Холодно. И исчезли.

Кадры с места происшествия. НТВ

Следствие шло медленно, но упорно. Камеры наблюдения, маршруты, связи. Постепенно картина сложилась. В квартире Африкяна нашли оружие, одежду, технику для слежки. Но ни его самого, ни заказчика уже не было.

А дальше история стала ещё мрачнее. По оперативным данным, Кириллов решил не оставлять свидетелей. Киллер и его напарник исчезли. Их машину позже нашли в озере. Пустую. Деньги, полученные за покушение, так и не нашли.

В розыск объявили всех. Кириллова как заказчика. Африкяна как исполнителя. И тех, кто мог убрать их обоих. МВД объявило награду. Миллион рублей за информацию. Прошли годы. Нашли счета за границей, недвижимость, следы жизни вне России. Но самого Кириллова — нет.

По одной из версий, его ликвидировали свои же. По другой — он сумел исчезнуть навсегда. Это дело до сих пор остаётся открытым, и в нём слишком много вопросов без ответов.

Любовь Дроздова выжила. Три месяца больницы, долгий путь восстановления. И возвращение в суд. Она проработала ещё много лет, не отступив ни на шаг от своих принципов. Ушла из жизни уже в мирное время, не как жертва, а как человек, который устоял.

Это история не только о преступлении. Это история о границе, которую однажды переступили. Когда судью решили убить не за слова, а за решение. И когда закон впервые стал целью выстрела. Иногда самое страшное происходит не в тёмных переулках, а на утренних, тихих дворах.

Пo живoму

 


Пo живoму

«Вы живете с животным!», - вынес свой приговор врач. Он не знал, чья перед ним жена, но пришел в ужас от увиденного. Женщина была искалечена, ее организм истощен. Она кивала и вежливо улыбалась, просила врача сделать все, что он может. «Поймите, вам больше нельзя… нельзя на операционный стол…».

Более десяти раз Надежда Аллилуева переживала ужас операции без наркоза. Ее муж не хотел детей. Первый раз Иосиф Сталин убедил ее лечь на операцию, когда они только поженились.

Надежда Аллилуева и Иосиф Сталин

Надя хотела его обрадовать новостью о скором прибавлении в семействе, но он стал говорить, что сейчас не время, неужели она не видит, как много работы, как они не устроены, сейчас не время.

Только через полтора года Надежда все же родила Сталину сына Василия. А потом опять прерывания… И еще через пять, вопреки его желанию, родилась дочь Светлана. Девочку он обожал. Но больше рожать жене не позволял. Ему было все равно, что операцию делали по живому. На физическом и психическом здоровье Надежды Аллилуевой это сказывалось критически, наркоза в СССР не было, чистили по живому.

Зато сама процедура была вполне легальной. Это хотя бы позволяло делать процедуру под присмотром врачей. Хотя риск, что больше женщина никогда не сможет родить оставался велик. Но все же был шанс…

Еще в 1908 году, когда с подобной проблемой столкнулась Лиля Коган, в будущем Брик, а еще в более далеком будущем – невенчанная вдова Маяковского, ей пришлось ехать за границу. Ее родители заплатили хорошие деньги, и врач был хороший, но больше детей у Лили быть не могло.

Плакат 1920 г.

После революции, когда обществу предлагали отринуть все скрепы и мещанские ценности, подобную процедуру постарались сделать законной. Подразумевалось, что и не осуждаемой. Коллонтай пропагандировала теорию «стакана воды», свободная любовь должна стать нормой, а поддаться ей так же легко, как выпить стакан воды. Никакой ревности и обязательств. Правда последствия устранять приходилось только женщинам, мужчин это будто не касалось. Другие шли на процедуру, узнав, что их мужья погибли на фронте. Не все чувствовали в себе силы вырастить и воспитать.

Врачи приберегали драгоценный наркоз, идет война, он нужен на фронте. Процедура стала законной, но не менее осуждаемой, так что терпите - по живому. А вот после войны наркоз не использовали уже с другой целью – чтобы испугать и уговорить отказаться от риска, ведь нужно поднимать рождаемость. Права женщин конечно расширили, но создавать условия никто не собирался.

Плакат 1920 г.

В женские консультации стояли огромные очереди, никто не церемонился с пациентками. Озлобленность и неприязнь рождались не только из-за низких зарплат, но и от общего негативного отношения к пациенткам, пришедшими в больницу за процедурой.

К тому же, все заносилось в личное дело. Женщины стыдились этих страниц своей биографии и пытались решить проблему самостоятельно. Прыгали с высоты, поднимали тяжести, подолгу лежали в горячей воде. Кто имел связи – шли к врачам на частные приемы тайно, за отдельную плату. Но для этого нужно было иметь знакомства. Препараты для наркоза тоже пробовали доставать на черном рынке, чтобы потом вместе с конвертом отдать врачу.

Плакат 1940 г.

С 1920 года процедуры разрешили, а в 1924 ограничили – только при угрозе жизни матери. На специальной комиссии каждый вопрос рассматривался подробно и отдельно. В 1926 году ограничения опять были сняты, но поставили вопрос о том, что в первый раз нельзя. В 1930 году сделали платными, в 1936 году опять запретили, и выросло число криминальных процедур с печальными исходами. Только в 1950-ых годах положение опять смягчили, и после этого статистика критически выросла. Не потому, что стало больше желающих, а потому что теперь можно было идти в государственные клиники.


Однажды в государственной газете было публиковано письмо мужчины, вопиющее: «Моя жена не заслужила такого отношения!». Проблема решалась, кажется, легко… но средства предохранения еще долго не становились популярными. Проще переложить все на женщину и государство…

Бaндит эпoхи зacтoя: пoчeму caмый влиятeльный aвтopитeт Лeнингpaдa oкaзaлcя нe нужeн в 90-х

 


Бaндит эпoхи зacтoя: пoчeму caмый влиятeльный aвтopитeт Лeнингpaдa oкaзaлcя нe нужeн в 90-х

Ленинград, середина 1970-х. В «Кафе Север» на Невском или в «Океан» за столиком у окна часто сидел упитанный, хорошо одетый мужчина. Он не походил на завсегдатая этих мест — ни вида уголовного, ни пошлого шика нувориша. Скорее, на успешного завскладом или начальника отдела снабжения. Он степенно обедал, общался с метрдотелем, мог оставить щедрые чаевые. Лишь редкие, знающие люди, да мальчики-официанты, шепотом передававшие друг другу новости, знали, что за этим столом — неформальный хозяин половины теневого Ленинграда. Человек, чьё прозвище звучало как окрик, но которого уважительно звали просто — Фека. Виктор Феоктистов.

Его история — не про кровавые разборки или блатной романтизм. Это история о том, как в чёрных дырах плановой экономики расцвёл свой, особый порядок. И о человеке, который этот порядок создал, а потом стал его первой жертвой, когда правила игры поменялись навсегда.

Фека не был уличным гопником. Он был, как ни странно, интеллигентом — пусть и с большими запросами. Отучился в инженерно-строительном, но понял, что чертежи и сметы не дадут ему той жизни, о которой он мечтал. Мечтал он о ресторанах, красивых костюмах, всеобщем уважении. И нашёл для этого идеальную нишу. Он стал не просто бандитом, а криминальным менеджером эпохи развитого социализма.

Время было уникальное. Огосударствленная экономика породила огромный теневой сектор. Цеховики, шившие джинсы в подвалах, фарцовщики, скупавшие у иностранцев джинсы настоящие, карточные шулера, валютные ночные бабочки — все они крутили огромные деньги, но жили словно на минном поле. Одна проверка ОБХСС, один донос — и крах. Им была нужна защита. Но идти в милицию? Сказать: «Товарищ капитан, у меня украли пять тысяч целковых, которые я наторговал на «Апрашке», нарушая статью 88»? Нонсенс.

Фека стал этим частным ОБХСС. Он предлагал услуги крыши. Но не заводов — их крышевало государство. Он крышевал самих теневиков. За солидный процент его люди обеспечивали безопасность цеха или точки. Он был арбитром, решалой в спорах между дельцами. И, конечно, профессиональным коллектором. Выбить долг с нерадивого партнёра-цеховика — пожалуйста. Цена вопроса — половина суммы. Работа чистая, почти юридическая, только без бумажек. Клиенты плакали, но платили. И главное — молчали. Потому что система Феки была предсказуема. Побить могли, да. До больницы. Но убить — нет. Это было плохо для бизнеса, лишний шум. Он создал монополию на насилие и дозировал его как аптекарь.

Пик его влияния пришёлся на конец 70-х. Деньги текли рекой и пропивались с размахом в тех же ресторанах. Он стал персонажем городских легенд. Самой известной стал случай с Михаилом Боярским. На двенадцатилетие дочери Феки подчинённые вежливо пригласили знаменитого артиста, ужинавшего в том же заведении, подойти к их столику. Именитый мушкетёр не смог отказать именитому бандиту. Для Феки это был апофеоз — демонстрация того, что его власть и статус уже признают не только в подворотнях, но и в самом что ни на есть свете. Он чувствовал себя королём, пусть и в кривом зеркале совка.

Но зеркало оказалось двусторонним. И по ту сторону сидел не кто-нибудь, а сам Юрий Андропов. В 1981 году западногерманский «Шпигель», к восторгу Феки, снявшегося для интуриста во всей красе, опубликовал большой материал «Как гуляет советская мафия». Фотографии упитанного крестного отца в окружении яств и дам легли на стол генсеку. В стране, где официально не было нищеты, не было и мафии. А тут — раз! Статья в буржуазном журнале. Андропов впал в ярость. Команда полетела в Ленинград первому секретарю обкома Григорию Романову: разобраться, уничтожить, стереть позор.


Романов, дрожа за кресло, начал охоту. Но поймать Феку оказалось сложно. Свидетелей не было. Жертвы молчали. Всё его бизнес-модель теперь работала против следствия. Сломали его на мелочах: мошенничество, хулиганство в ресторанах. И, конечно, нашлись наркотики — универсальная спасительная статья для беспомощной системы. В 1983-м Фека получил восемь лет. Его империя рухнула не под натиском врагов, а под тяжестью бюрократического сапога, которому он стал неудобен.


На свободу он вышел в другую страну. Перестроечный Ленинград, а вскоре и Петербург 90-х, встретили его хаосом. Он попытался вернуться к делу. Но его методы — договор, условная порка, ресторанные переговоры — вызывали у новых авторитетов лишь хохот. Они уже не выбивали долги. Они выжигали их паяльными лампами. Они не крышевали. Они просто забирали всё. Мир Феки, с его условными правилами и границами, был сметён волной абсолютного, тотального беспредела. Он был архаикой, динозавром, не понявшим, что наступил ледниковый период.

Он умер в 2004-м, в своей постели. От цирроза — болезни, нажитой в тех самых ресторанах, где он когда-то чувствовал себя королём. Он не погиб в перестрелке, не был зарезан в подъезде. Он просто тихо ушёл, как уходят анахронизмы. Его история — это не эпичная сага о криминальном гении. Это грустная притча о человеке, который наивно полагал, что даже в тени можно выстроить свои правила. И не заметил, как эта самая тень поглотила его, чтобы родить чудовищ, перед которыми его «дело» казалось почти респектабельным ремеслом.

Убивaл пoчти 10 лeт: кaк oбpaз пpимepнoгo ceмьянинa paзpушилa cлучaйнaя дeтcкaя игpa нa тeлeфoнe

 


Убивaл пoчти 10 лeт: кaк oбpaз пpимepнoгo ceмьянинa paзpушилa cлучaйнaя дeтcкaя игpa нa тeлeфoнe

Липецк, 1998 год. Город, который засыпал с тревогой. Сначала исчезала одна девушка. Потом — вторая. Потом это перестало быть случайностью. Их находили там, где обычно ищут грибы или выходят к воде — в лесополосах, у рек, на окраинах. Тихие места, куда редко заглядывают посторонние. Следов почти не было. Свидетелей — тоже. И самое страшное: никто не искал маньяка среди «своих».

Он жил рядом. Ходил в магазин. Шутил с соседями. Работал, воспитывал сына, считался человеком спокойным и надёжным.

Его звали Анатолий Седых и меньше всего он походил на того, кто почти десять лет охотился на женщин.

Когда оперативники впервые увидели его вживую, многие не скрывали недоумения. Полный, грузный мужчина, задыхающийся при быстрой ходьбе. Вообще не образ ночного хищника. Но внешность, как выяснилось позже, и была его главным алиби.

Первая находка осенью 1998 года выглядела почти случайной. Компания молодых людей наткнулась на тело в опавшей листве. Это была девушка, которую искали несколько дней.

Затем нашли ещё одну.

Объединяло их немногое: ночное исчезновение, следы удушения и странная деталь, всплывшая в разговорах подруг. Перед тем как пропасть, обе садились в машину. Светлую «шестёрку».

С этого момента следствие ходило по кругу. Светлый ВАЗ-2106 — слишком общее описание. Таких машин в области были тысячи.

Маньяк тем временем действовал методично. Он не нападал внезапно. Он разговаривал. Подвозил. Шутил. Слушал. Именно в этом и была его сила — он не выглядел опасным. Девушки не чувствовали угрозы, потому что угрозу заменяла обычная беседа.


Двум пострадавшим удалось выжить. Они пришли в себя спустя часы, в лесу, в шоке, с обрывками воспоминаний. Ни лица, ни точных примет. Только машина.

Следствие буксовало. Фотороботы менялись. Проверяли водителей, таксистов, случайных попутчиков.

В какой-то момент дело почти сдвинулось. Ночью инспекторы рыбинспекции остановили машину на глухой дороге. В багажнике лежала женская шуба. Водитель объяснил просто: «Жены». Формально — не подкопаться. Его отпустили.

А через несколько часов неподалёку нашли очередное тело. Эта сцена потом ещё долго будет сниться тем, кто тогда не решился задержать.

Улик стало больше, но не решающих. Машину уточнили — редкий зеленоватый оттенок. Начались массовые проверки. Среди вызванных оказался и Седых. Он был спокоен. Не нервничал. Его не опознали. Анализы не дали совпадений. Его отпустили.

Это решение стоило ещё нескольких жизней.

Потом всё стихло. После 2005 года убийства прекратились. Решили, что маньяк уехал, умер, сменил почерк. Дело ушло в архив. Липецк попытался забыть.

Развязка пришла неожиданно и почти нелепо — через ребёнка. В 2008 году сын Седых нашёл дома старый мобильный телефон. Обычный, кнопочный. Он включил его просто поиграть. Не знал, что этот аппарат принадлежал одной из убитых. Не знал, что на такие телефоны давно стояли контрольные отметки. Сигнал ушёл мгновенно.


Адрес определили быстро.

Когда оперативники вошли в дом, Седых даже не стал спорить. Он упал, изображая сердечный приступ. Его жена кричала, била кулаками по столу, уверяла: перед ними ошибка, святотатство, клевета. «Он хороший. Он верующий. Он отец». Эта фраза потом ещё долго будет звучать в протоколах.

На допросах он держался долго. Говорил о семье, о Боге, о несправедливости. Но телефон, вещи жертв, совпадения по маршрутам и деталям сделали своё дело. Он начал признаваться — не во всём. В шести эпизодах из двенадцати. Остальное, как он говорил, «не доказано». Выяснилось и другое: измены, тайные связи, исчезнувшая любовница, которая слишком много знала.

В 2010 году суд вынес приговор — пожизненное лишение свободы. Услышав его, Седых кричал о божьей каре для всех вокруг. О себе — ни слова.


Эта история пугает не количеством жертв. Она пугает тем, как долго зло может жить обычной жизнью. Под одной крышей. За общим столом. И иногда его разоблачает не сыщик и не экспертиза — а случайно включённый телефон.

Чтo cкaзaл Жукoв убийцe цapcкoй ceмьи

 

Георгий Константинович Жуков

Чтo cкaзaл Жукoв убийцe цapcкoй ceмьи

Судьба палачей расстрелявших царскую семью сложилась по-разному. На данный момент точно известны личности лишь пяти участников этого преступления. Среди них комендант Дома особого назначения Яков Юровский, его помощник Григорий Никулин, член ЧК Михаил Медведев-Кудрин, комиссар Петр Ермаков и начальник охраны дома Павел Медведев. Современные "необольшевики" сколько угодно могут оправдывать совершенное злодеяние. Однако убийство жены, детей и прислуги вообще трудно чем-то оправдать.

Некоторые из исполнителей получили по заслугам. Павел Медведев уже в 1919 году попал в плен к белым, которые посадили его в тюрьму, где он скончался от тифа. У Якова Юровского в 1920 году начались проблемы с желудком, от которых он тоже скончался в 1933 году. Другие благополучно продолжили жить и здравствовать. Медведев-Кудрин занял должность в НКВД и прожил еще 46 лет. Григорий Никулин дожил до 71 года.

Петр Ермаков был лишь исполнителем. Однако в своих мемуарах рассказывал, что руководил всем процессом. Так это или нет, однако Ермаков проявлял самое активное участие в убийстве. Причем делал это с особым рвением. Один из охранников Ипатьевского дома Стрекотин Александр Андреевич вспоминал, что Ермаков предложил ему добивать еще живых членов царской семьи винтовкой со штыком. Стрекотин отказался и тогда Ермаков отобрал у него винтовку и принялся за дело сам.

Петр Ермаков

После казни Ермаков отступил с частями Красной армии из Екатеринбурга в сторону Перми. Около Кунгура он принял участие в обороне линии железной дороги. Затем его зачислили в 30-ю бригаду 3-й Армии. В боях он получил ранение, а после лечения отправился в качестве комиссара караульного батальона в ту же 3-ю Армию. В марте 1920 он попал на Западный фронт.

Вскоре Ермаков получил должность военкомбрига 23-й бригады 8-й дивизии. После боев на Березине и ранения он стал комиссаром запасного полка 16-й Армии. Затем военкомбригом 48-й бригады 16-й Армии. Был комиссован по болезни в 1923 году. После армии был назначен начальником губмилиции в Омске. С 1927 года откомандирован в распоряжение НКВД города Свердловска в качестве инспектора мест заключения Уральской области и заместителя начальника исправительно-трудовых учреждений.

В годы Великой Отечественной войны Ермаков занимал должность председателя военной секции Молотовского райсовета ОСОАВИАХИМа. При этом был командиром народного ополчения Верх-Исетского завода. Все его последующие деяния остались не столь значимыми. Запомнился он именно как убийца царской семьи.

Николай 2 с семьей

Совсем другое дело Георгий Константинович Жуков. Георгий Жуков сражался и в Первую Мировую войну. Затем в Гражданскую на стороне красных. Но в отличие от Ермакова он считал, что царской семье следовало сохранить жизнь. Ермаков, в свою очередь, очень гордился своим участием в казни и постоянно об этом рассказывал. Жукову это очень не нравилось:

По словам уральских друзей Жукова, его завораживала история Свердловска. В частности он очень переживал из-за расстрела семьи Николая II – считал, что нужно было сохранить монарху и его близким жизнь... Петр (Ермаков) регулярно встречался с коллективами трудящихся и рассказывал, как нажимал на курок нагана, целясь в Романовых. Дошло до того, что в столице Урала даже улицу назвали в честь Ермакова. Жуков на все эти почести смотрел и скрежетал зубами. (Источник: Комсомольская правда. "Почему маршал Жуков отказался жать руку убийце Николая II")

Судьба распорядилась так, что этим двоим все же случилось встретиться. На торжественном вечере в 1951 году, где собралась вся партийная элита, Ермаков подошел к Жукову и торжественно протянул руку. Только вот Маршал в ответ произнес "Я палачам руки не пожимаю!" на чем и окончил общение с Ермаковым.

Георгий Жуков

Ну а уже в 1952 году Ермаков скончался от рака в Свердловске. Ему было 67 лет. Георгий Константинович Жуков ушел из жизни в 1974 году в возрасте 77 лет. Это были два очень разных человека. Обоих в Советском Союзе считали героями. Однако Георгий Константинович прошел проверку временем и ни у кого сегодня нет сомнений, что это талантливый полководец во многом благодаря которому мы одержали победу в Великой Отечественной войне.

Что касается Ермакова, то за последние пару лет его могилу уже несколько раз заливали краской. Конечно, воевать с мертвыми плохая идея. Однако все это прекрасно показывает отношение обычных людей к убийце.
Подписаться на: Комментарии (Atom)