Тайны Мироздания

– Это люди, которые завораживали и в итоге потащили меня в искусство, – вспоминал он потом.

– Мы не жили, а мучились, – говорила потом Мордюкова. – Ни ему домой не хотелось, ни мне.

– Это одна из самых интересных работ, – говорил потом актер. – При всем при том, что я очень люблю "Войну и мир", именно тут я, может быть, впервые по-настоящему воплотил русского офицера... нет, русского человека. С каким-то достоинством, с породистым, интеллигентным лицом.

– Какие-то провокационные вещи Бондарчук делал, – вспоминали коллеги. – Но это ему как режиссеру нужно было. Он заставлял держать спину, плечи, быть уверенным. Посадка головы – это все для Бондарчука, а может быть, для Тихонова, чтобы он почувствовал паркет ногами.

– Настроение у меня было мрачное, одолевало недовольство собой, тем, как играю Андрея Болконского, – признавался он. – Толстой заставлял меня порой делать то, что мне не свойственно.

– Славочка, ты выиграл свой марафон.

– Он любил хорошую, добропорядочную, исконную семейную жизнь, как он ее понимал, – вспоминала дочь Анна. – Не был таким: работать, работать, работать, все вокруг не важно. Для него семья была очень важна. Он удивительно относился ко мне, потом к внукам.

– Он жил в своей раковине, – говорили коллеги. – Ходил только на работу. Отдавал только свою работу. Остальное – не трогать. Не суйтесь. Никого не гнал, просто не пускал. Вот мои работы смотрите, я готов работать на износ, но только работа.

– После "Войны и мира" он вообще хотел уйти из кинематографа, – вспоминали близкие. – У него была депрессия. И Ростоцкий вытащил его. Сказал, что только работа лечит. Особенно мужчин.

– Про "Дело было в Пенькове" я готов рассказывать сразу, с полоборота. А про Штирлица – никогда.

Известна история, что когда хотели снять фильм про Брежнева, все говорили, что актер Ефим Копелян очень похож на Леонида Ильича. Сняли пробы, показали Брежневу. Тот посмотрел и отбросил пленку:

– Это кто? Это на меня? Это Ирокез какой-то!

– А каким бы вы хотели видеть себя на экране? – осторожно спросили его.

Брежнев задумался, а потом сказал одно слово:

– Штирлиц.

– Он обладал потрясающим чувством юмора, – вспоминал Захаров. – А чувство юмора — это самое дорогое в актере, в мужчине, в человеке вообще.

– Мне казалось, что это моя лебединая песня, – говорил он. – Может быть, одна из последних крупных ролей.

– Последние годы мы жили все вместе на даче большой семьей, – вспоминала дочь Анна. – Мама, папа, я, муж, дети наши – двойняшки, мальчишки. Даже тетя приезжала и друзья. Поэтому никак нельзя сказать, что он был один.

– До Дома кино нельзя было добраться, – вспоминали современники. – Там стояли милиция... Бог знает что творилось. Это была всенародная любовь. Ничего не сказать. Это было наваждение, всенародное наваждение.

– Мне часто говорили, что когда умирает великий человек, то я бы назвала его именем каждый переулок. А вот сейчас, когда его нет, я вспоминаю и думаю: вот я поняла, что меня в нем тронуло. Потому что действительно, я бы назвала его именем каждый переулок.

– Сыгранная мною за жизнь... И сыгранные не хуже. На моем счету около 70 ролей. А три фильма были номинированы на "Оскар". Но именно Штирлиц стал почти национальным героем.

Труднее всего было вытерпеть, когда император Вильгельм позвонил мне на юбилей моего правления, 13 марта 1917 года, из своей штаб-квартиры в девять утра. Он сказал: «Я получил известия о том, что в России разразилась революция, и что император и императрица с семьею были захвачены в плен. Живы ли они, никто не знает. Кстати, поздравляю вас». Я едва мог стоять на ногах…

Как частное теперь уже лицо он по-прежнему пользовался уважением бывших подданных, был свободен в передвижениях, а главное, его и семью оставили в стране, в родных пенатах. Правда, окружающая обстановка потускнела. Дом показался чересчур большим, не по нынешним запросам. В залах не было ливрейных лакеев, не было караула, у въездных ворот не стояли часовые. Дорожки дворцового парка поросли травой… Своей жизнью они были вполне довольны, и частное существование их устраивало. Дядя Эрни всегда живо интересовался искусством и даже теперь находил себе занятие.

Николая Гриценко называли актером от Бога, способным перевоплотиться в кого угодно — от шекспировского короля до советского инженера. В конце 30-х коллеги с почтительным трепетом говорили о нем как о феномене, чей талант не поддавался рациональному объяснению.

При этом за пределами сцены этот блестящий актер становился совершенно другим человеком — закрытым, неловким в общении, чудаком со странностями. Но стоило ему выйти на подмостки, как перед зрителями представал виртуоз, чье мастерство заставляло забыть обо всех его человеческих особенностях…

— Опять за свои шутки принялся? Железная дорога — дело надежное. А этих клоунов-актеров кто всерьез-то принимает?- злился отец.

—Они не клоуны, — спокойно глядя ему в глаза, ответил Коля.

— Оставь, отец. Видишь же, глаза горят. Пусть попробует. Разве мы сами не мечтали когда-то?- тихо проговорила мать, касаясь плеча мужа.

— А когда же появится Коля?

— Я просила Гриценко дать ребенку свою фамилию и предложила подписать любые бумаги с отказом от алиментов, — вспоминала Галина. — Однако Коля посоветовался с адвокатом, а тот подсказал ему, что я в любое время могу передумать, и с него взыщут алименты.

— Со слов матери, женщины ненавидели Гриценко после расставания. Видать, не мог он уйти так, чтобы не причинить боль…,- рассказывал позже Денис Кмит. — Поэтому с отцом я не общался, к сожалению. Если меня к нему не подпускали, значит, существовала какая-то обида, но кто из них виноват, не знаю.

— Посоветуйте, какого цвета здесь еще не хватает?- обращался «книголюб» к гостям, окидывая взглядом полки.

— Фиолетового Майн Рида, — подыгрывали ему коллеги.