Дoчepи мoeй былo 3 гoдa, кoгдa я ee пoд мocтoм нaшлa в гpязи, вocпитaлa кaк poдную

 


Дoчepи мoeй былo 3 гoдa, кoгдa я ee пoд мocтoм нaшлa в гpязи, вocпитaлa кaк poдную

Дочери моей было три года, когда я её под мостом нашла в грязи. Воспитала как родную, хоть люди и шептались за спиной. Теперь она учительница в городе, а я всё так же живу в своей избушке, перебирая воспоминания как драгоценные бусины.

Скрипнула половица под ногой — в который раз думаю, надо бы починить, да всё руки не доходят. Села за стол, достала свой старый дневник. Пожелтели страницы, как листья по осени, но чернила всё ещё хранят мои мысли. За окном метёт, берёза стучит веткой, будто просится в гости.

— Ты чего расшумелась? — говорю я ей. — Погоди маленько, весна придёт.

Смешно, конечно, с деревом разговаривать, но когда одна живёшь, всё вокруг живым кажется. После ужасных времен тех так и осталась вдовой — мой Степан погиб. Последнее письмо от него до сих пор храню, желтое от времени, затёртое на сгибах — столько раз перечитывала. Писал, что скоро вернётся, что любит меня, что заживём мы счастливо… А через неделю узнала.

Детей Бог не дал, может, и к лучшему — в те годы прокормить-то было нечем. Председатель колхоза, Николай Иванович, всё утешал меня:

— Не горюй, Анна. Молодая ещё, замуж выйдешь.

— Не пойду я больше замуж, — отвечала твёрдо. — Один раз любила, хватит.

В колхозе работала от зари до зари. Бригадир Петрович, бывало, кричит:

— Анна Васильевна, ты б домой шла, время-то позднее!

— Успеется, — отвечаю, — пока руки работают, душа не стареет.


Хозяйство у меня небольшое было — коза Манька, такая же упрямая, как я сама. Курочек пяток — они меня по утрам будили лучше всякого петуха. Соседка Клавдия частенько подшучивала:

— Ты часом не индюк? Что ж твои курицы раньше всех горланят?

Огород держала — картошка, морковка, свёкла. Всё своё, с земли. По осени закатки делала — огурцы солёные, помидоры, грибы маринованные. Зимой, бывало, достанешь баночку — и словно лето в дом возвращается.

Тот день я как сейчас помню. Март выдался промозглый, сырой. С утра дождь моросил, к вечеру подморозило. Пошла в лес за хворостом — печку топить надо. Валежника после зимних бурь много было, только собирай. Набрала охапку, иду домой мимо старого моста, слышу — плачет кто-то. Думала сначала — показалось, ветер шалит. Но нет, явственно так, по-детски всхлипывает.

Спустилась под мост, гляжу — девчушка маленькая сидит, вся в грязи измазалась, платьишко мокрое, рваное, глаза перепуганные. Как увидела меня — затихла, только дрожит вся, как осиновый лист.

— Ты чья будешь-то, малая? — спрашиваю тихонько, чтоб не напугать ещё больше.

Молчит, только глазёнками хлопает. Губы синие от холода, руки красные, опухшие.

— Замёрзла совсем, — говорю больше себе. — Давай-ка я тебя домой отнесу, отогреешься.

Подняла её на руки — лёгкая, как пёрышко. Закутала в свой платок, прижала к груди. А сама думаю — что ж за мать такая, что дитя под мостом бросила? В голове не укладывается.

Хворост пришлось бросить — не до него было. Всю дорогу до дома девочка молчала, только крепко держалась за мою шею замёрзшими пальчиками.

Принесла домой, соседи тут как тут — новости в деревне быстро разлетаются. Клавдия первая прибежала:

— Господи, Анна, где ж ты её взяла?

— Под мостом нашла, — говорю. — Брошенная, видать.

— Ох, горе-то какое… — всплеснула руками Клавдия. — А что делать-то с ней будешь?

— Как что? Оставлю у себя.

— Ты что, Анна, совсем из ума выжила? — это уже бабка Матрёна подоспела. 

— Куда тебе ребёнка? На что кормить будешь?

— На что Бог пошлёт, на то и прокормлю, — отрезала я.

Первым делом затопила печь пожарче, начала воду греть. Девочка вся в синяках, худенькая такая, рёбрышки торчат. Помыла её тёплой водой, закутала в свою старую кофту — другой одежды детской в доме не было.

— Кушать хочешь? — спрашиваю.

Кивнула несмело.

Налила ей щей вчерашних, хлеба отрезала. Ест жадно, но аккуратно — видно, что не уличная, домашняя девочка была.

— Как звать-то тебя?

Молчит. То ли боится, то ли и правда говорить не умеет.

Спать её уложила на свою кровать, сама на лавке устроилась. Ночью просыпалась несколько раз — проверить, как она там. Спит, свернувшись калачиком, во сне всхлипывает.

Утром первым делом в сельсовет пошла — заявить о находке. Председатель, Иван Степаныч, только руками развёл:

— Не было никаких заявлений о пропаже ребёнка. Может, из города кто подбросил…

— А что теперь делать?

— По закону в детдом надо. Я сегодня же позвоню в район.

Сердце у меня защемило:

— Погоди, Степаныч. Дай мне время — может, объявятся родители. А пока я её у себя подержу.

— Анна Васильевна, подумай хорошенько…

— Нечего думать. Решено уже.

Назвала я её Марией — в честь своей матери. Думала, может, объявятся родители, да так никто и не пришёл. И слава Богу — я к ней всей душой привязалась.

Первое время было тяжело — не говорила она совсем, только глазами водила по избе, будто искала что-то. Ночами просыпалась с криком, тряслась вся. Я её к себе прижму, глажу по головке:

— Ничего, доченька, ничего. Теперь всё хорошо будет.

Из старых платьев я ей одёжку перешила. Покрасила в разные цвета — синий, зелёный, красный. Получилось неказисто, но зато весело. Клавдия, как увидела, всплеснула руками:

— Ой, Анна, да у тебя золотые руки! Я-то думала, ты только с лопатой управляться умеешь.

— Жизнь научит и швеёй быть, и нянькой, — отвечаю, а самой радостно, что похвалили.

Но не все в деревне такие понимающие были. Особенно бабка Матрёна — та как увидит нас, так креститься начинает:

— Не к добру это, Анна. Подкидыш в дом взять — беду накликать. Небось, мать-то её непутёвая была, вот и бросила. Яблоко от яблони…

— Замолчи, Матрёна! — прервала я её. — Не тебе о чужих грехах судить. А девочка моя теперь, и точка.

Председатель колхоза тоже поначалу хмурился:

— Ты подумай, Анна Васильевна, может в детдом её? Там и накормят, и оденут как положено.

— А любить кто будет? — спрашиваю. — В детдоме-то и без неё сирот хватает.

Махнул рукой председатель, но потом помогать стал — то молока пришлёт, то крупы.

Маша потихоньку оттаивать начала. Сначала слова по одному появились, потом и предложения целые. Помню, как первый раз рассмеялась — я тогда со стремянки навернулась, когда занавески вешала. Сижу на полу, охаю, а она вдруг как зальётся — звонко так, по-детски. У меня и боль вся прошла от этого смеха.

На огороде мне помогать пыталась. Вручу ей маленькую тяпку — она важно так рядом ходит, подражает. Только всё больше сорняки в грядки утаптывала, чем пропалывала. Но я не ругалась — радовалась, что жизнь в ней просыпается.

А потом беда пришла — свалилась Машенька с горячкой. Лежит, вся красная, бредит. Я к фельдшеру нашему, Семёну Петровичу:

— Христом Богом прошу, помоги!

А он только руками разводит:

— Какие лекарства, Анна? У меня на весь колхоз три таблетки аспирина. Жди, может, через неделю привезут что.

— Через неделю? — кричу. — Да она до завтра может не дожить!

Побежала я тогда в район, это 9 километров по грязи. Туфли разбились, ноги все в мозолях, но добралась. В больнице молодой врач оказался, Алексей Михайлович, посмотрел на меня — грязную, мокрую:

— Ждите здесь.

Принёс лекарства, объяснил, как давать:

— Денег не надо, — говорит, — только выходите девочку.

Три дня я не отходила от её кровати. Шептала молитвы, какие помнила, меняла компрессы. На четвёртый день жар спал, открыла она глаза и тихо так говорит:

— Мама, пить хочу.

Мама… Первый раз она меня так назвала. Я и заплакала — от счастья, от усталости, от всего разом. А она мне ручонкой слёзы вытирает:

— Мама, ты чего? Больно?

— Нет, — говорю, — не больно. Это я от радости, доченька.

После той болезни она совсем другая стала — ласковая, разговорчивая. А спустя время и в школу пошла — учительница нахвалиться не могла:

— Такая способная девочка, схватывает всё на лету!

А деревенские постепенно привыкли, уже и не шептались за спиной. Даже бабка Матрёна оттаяла — стала нас пирогами угощать. Особенно полюбила Машу после того случая, когда та ей помогла растопить печь в лютый мороз. Старуха тогда слегла с радикулитом, а дров не заготовила. Маша сама вызвалась помочь:

— Мама, давай сходим к бабе Матрёне? Ей же холодно одной.

Так и подружились они — старая ворчунья и моя девочка. Матрёна её сказками потчевала, научила вязать, а главное — больше никогда не поминала ни подкидыша, ни дурную кровь.

Шло время. Машеньке уже 9 исполнилось, когда она впервые про мост заговорила. Сидели мы вечером, я носки штопала, она куклу свою укачивала — тряпичную, сама сшила.

— Мам, а помнишь, как ты меня нашла?

У меня сердце ёкнуло, но виду не подала:

— Помню, доченька.

— А я тоже помню… немножко. Холодно было. И страшно. Женщина какая-то плакала, а потом ушла.

Спицы у меня из рук выпали. А она продолжает:

— Я её лица не помню. Только платок синий. И ещё она всё повторяла: «Прости меня, прости…»

— Машенька…

— Ты не думай, мам, я не грущу. Просто иногда вспоминаю. А знаешь что? — она вдруг улыбнулась. — Я рада, что ты меня тогда нашла.

Обняла я её крепко-крепко, а у самой в горле ком. Сколько раз я думала — кто она, та женщина в синем платке? Что заставило её оставить ребёнка под мостом? Может, сама голодала, может, муж пил… Всякое в жизни бывает. Не мне судить.

В тот вечер долго не могла уснуть. Всё думала — вот ведь как судьба поворачивается. Жила-была одна, всё казалось — обделила меня жизнь, наказала одиночеством. А выходит, готовила к главному — чтобы было кому подобрать и отогреть брошенное дитя.

С той ночи Маша часто стала расспрашивать про свою прошлую жизнь. Я не скрывала ничего, только старалась объяснить так, чтобы не ранить:

— Знаешь, доченька, иногда люди попадают в такие обстоятельства, что выбора у них почти нет. Может, твоя мама очень страдала, принимая такое решение.

— А ты бы так никогда не сделала? — спрашивала она, заглядывая мне в глаза.

— Никогда, — отвечала я твёрдо. — Ты моё счастье, моя радость.

Годы летели незаметно. Маша в школе первой ученицей была. Бывало, прибегает домой:

— Мама, мама! Я сегодня у доски стихотворение читала, а Мария Петровна сказала, что у меня талант!

Учительница наша, Мария Петровна, часто со мной разговаривала:

— Анна Васильевна, надо девочке дальше учиться. Такие светлые головы редко встречаются. У неё особый дар к языкам, к литературе. Видели бы вы её сочинения!

— Куда ж ей учиться-то? — вздыхала я. — Денег-то у нас…

— А я помогу подготовиться. Бесплатно. Грех такие способности зарывать.

Стала Мария Петровна с Машей дополнительно заниматься. По вечерам они сидели у нас в избе, склонившись над книгами. Я им чай носила с малиновым вареньем, слушала, как они обсуждают Пушкина, Лермонтова, Тургенева. Сердце радовалось — моя девочка всё схватывает, всё понимает.

В девятом классе Маша влюбилась первый раз — в нового мальчика в их классе, что переехал к нам в деревню с родителями. Переживала страшно, стихи писала в тетрадку, которую прятала под подушкой. Я делала вид, что ничего не замечаю, но сердце болело — первая любовь, она всегда такая, неразделённая, горькая.

После выпускного Маша документы в педагогический подала. Я все деньги, что были, ей отдала. Ещё корову продала — жалко было Зорьку, но что поделаешь.

— Не надо, мама, — протестовала Маша. — Как же ты без коровы?

— Ничего, доченька, проживу. Картошка есть, куры несутся. А тебе учиться надо.

Когда пришло письмо о зачислении, вся деревня радовалась. Даже председатель колхоза приходил поздравлять:

— Молодец, Анна! Вырастила дочку, выучила. Теперь у нас в деревне своя студентка будет.

Помню день, когда она уезжала. Стоим на остановке, автобус ждём. Она меня обнимает, а у самой слёзы текут:

— Я буду писать тебе каждую неделю, мама. И приезжать на каникулы.

— Конечно, будешь, — говорю, а у самой сердце разрывается.

Автобус скрылся за поворотом, а я всё стояла и стояла на остановке. Подошла Клавдия, обняла за плечи:

— Пойдём, Анна. Дома дел много.

— Знаешь, Клава, — говорю, — а ведь я счастливая. У других дети родные, а у меня — Богом данная.

Сдержала слово — писала часто. Каждое письмо как праздник был. Читаю и перечитываю, каждую строчку наизусть знаю. Писала про учёбу, про новых подруг, про город. А между строк читалось — скучает, тоскует по дому.

На втором курсе Сергея своего встретила — тоже студент, с исторического факультета. Начала о нём в письмах упоминать как бы между прочим, а я уж материнским сердцем чувствую — влюбилась. На летних каникулах привезла его знакомиться.

Парень оказался серьёзный, работящий. Помог мне крышу перекрыть, забор поправить. С соседями быстро общий язык нашёл. Вечерами на крыльце сидели, он про историю рассказывал — заслушаешься. Видно было — любит мою Машеньку искренне, глаз с неё не сводит.

А когда приезжала на каникулы — вся деревня сбегалась посмотреть, какая красавица выросла. Бабка Матрёна, уже совсем старенькая, всё крестилась:

— Господи, а ведь я против была, когда ты её взяла. Прости меня, дуру старую. Вон какое счастье выросло!

Теперь она сама учительницей стала, в городской школе работает. Своих детишек учит, как когда-то её Мария Петровна учила. Замуж за Сергея вышла, живут душа в душу. Внучку мне подарили — Анечку, в честь меня назвали.

Анечка — вылитая Маша в детстве, только характером побойчее. Когда приезжают в гости, от неё покоя нет — всё ей интересно, всё надо потрогать, везде залезть. А я радуюсь — пусть шумит, пусть бегает. Дом без детского смеха — что церковь без колоколов.

Сижу вот, пишу в своём дневнике, а за окном снова метёт. Всё так же скрипит половица, всё так же стучит берёза в окно. Только теперь эта тишина не давит, как раньше. В ней покой и благодарность — за каждый прожитый день, за каждую улыбку моей Машеньки, за судьбу, что привела меня тогда к старому мосту.

На столе фотография стоит — Маша с Сергеем и маленькой Анечкой. А рядом — потрёпанный платок, тот самый, в который я её тогда завернула. Храню как память. Иногда достану, поглажу — и словно тепло тех дней возвращается.

Вчера письмо пришло — Маша пишет, что снова беременна. Мальчика ждут. Сергей уже имя выбрал — Степаном назовут, в честь моего мужа. Значит, будет род продолжаться, будет кому память хранить.

А мост тот старый давно снесли, новый построили — бетонный, крепкий. Я там редко бываю теперь, но каждый раз, проходя мимо, останавливаюсь на минутку. И думаю — сколько всего может изменить один день, один случай, один плач ребёнка в промозглый мартовский вечер…

Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтобы научить ценить близких. Но я думаю иначе — она готовит нас к встрече с теми, кому мы нужнее всего. И неважно, родная кровь или нет — важно только, что сердце подскажет. А моё сердце тогда, под старым мостом, не ошиблось.

Boзьми вину бpaтa нa ceбя, – взмoлилacь мaть. – У нeгo жeнa бepeмeннa, a o тeбe никтo нe будeт пeчaлитьcя

 



Boзьми вину бpaтa нa ceбя, – взмoлилacь мaть. – У нeгo жeнa бepeмeннa, a o тeбe никтo нe будeт пeчaлитьcя

Заметив, что ему звонит мать, Фёдор не спешил отвечать. Он уже знал, о чём она захочет поговорить – наверняка снова нужны деньги младшему брату, Алексею. Больше матери незачем было звонить своему старшему нелюбимому сыну. Каждый раз, когда он отказывался помогать, слышал упрёки в свой адрес:

— Надо было избавиться от тебя, когда была возможность! Говорила мне бабка народный метод, да пожалела я. Ты вообще не должен был появиться на свет. Никогда отца твоего не любила. Он воспользовался моей слабостью, а теперь ты все соки вытягиваешь!

Что Фёдор делал не так – он не понимал. Учился в школе прилежно, сумел поступить в университет на бюджетное место. Уже тогда переехал жить в общежитие, только бы не мозолить матери глаза. Парень хотел получить хоть немного материнской любви. Когда был мальчишкой ещё, он тайком смотрел, как мама прижимала Алексея к груди, как ласково говорила с ним, с особой заботой учила всему. На Фёдора чаще всего кричали. Отчим пытался поначалу вести себя с сыновьями одинаково, но насмотрелся на пример жены и начал копировать поведение матери. Федя в доме был, как груша для битья – случилось что-то плохое и хочется избавиться от негатива – можно накричать на него или надавать тумаков. Жизнь в общежитии была тяжёлой. Наверное, из-за непростого детства Фёдору тяжело было сходиться с одногруппниками. Он только в библиотеке с книгами чувствовал себя хорошо. Книги не могли обидеть, случайно ранить чувства, не могли предать. Окунаясь в тот или иной мир, Фёдор словно проживал жизнь героев вместе с ними. Он чувствовал себя любимым хотя бы так, понарошку.

Когда парень окончил университет и устроился на работу, начал снимать квартиру. Возвращаться в дом, где никому не был нужен, ему совсем не хотелось. Однако именно в этот момент в его жизни появился просвет – мать позвонила, попросила о встрече. Она каялась перед сыном, говорила, как неправа была когда-то. Обделённый вниманием и любовью в детстве, Фёдор принял раскаяние матери за чистую монету. Он решил, что она действительно одумалась, что у него появился шанс хотя бы сейчас испытать родительскую любовь. Фёдора начали приглашать на совместные праздники. Мать звонила и спрашивала, как поживает сын. Фёдор радовался, но тогда ещё не понимал, к чему всё.

Сначала мать начала подходить издалека, попросить позаниматься с младшим братом, у которого плохо шли дела с учёбой в университете, а потом… сделать за Алексея реферат… доклад… курсовую. Фёдор помогал, ведь мать просила ласково, хвалила и говорила, что они бы точно не справились без такого умного сына. Парень радовался, как ребёнок. Мать не хвалила его точно так же за золотую медаль, полученную в школе… за поступление на бюджет. Порой женщина шёпотом говорила сыну, что брат его недалёкий, именно поэтому нуждается в помощи. Фёдор радовался. Получил признание, в котором так нуждался. Как только брат с горем пополам окончил университет, начались финансовые трудности. Мать звонила Фёдору и просила перевести денег брату, потому что он попал в неприятности… или залез в долги, а выпутаться не может.

Отец Алексея и отчим Фёдора, Николай Константинович устал от такой семейной жизни, бросил жену и ушёл к другой женщине. Фёдор утешал мать, обещал, что не оставит их с братом, но в последнее время звонки участились. Ужимая себя в расходах, Фёдор почти всё заработанное отдавал матери. Следовало покупать тёплую одежду к зиме… а на это попросту не было денег. Стоило парню сказать матери, что помочь ничем не сможет, сразу же летели обвинения в его адрес. Женщина кричала, какой он плохой. Потом извинялась, конечно, говорила, что она вспылила и сказала всё это на нервах, но осадок оставался.

— Федь, ну ты чего на самом деле? Твоя мама ведь пользуется тобой! – как-то сказала школьная подруга, Света.

Со Светой Фёдор общался с седьмого класса. Девушка нравилась ему, но он боялся потерять дружбу — единственное светлое, что было в его жизни, поэтому никогда не признавался ей в чувствах. Только Света и её родители поддерживали его. Порой Фёдору даже казалось, что они любили его больше, чем родная мать. Хотя любила ли она?

Задумавшись над словами подруги, Фёдор понял, что всё это время действительно обманывался. Он так сильно рассчитывал получить крохи материнской любви, что превращался в послушную собачонку, виляющую хвостиком, как только перед носом покрутят аппетитной косточкой.

В этот раз отвечать на звонок матери не было совершенно никакого желания. Фёдор собирался позвонить Свете и пригласить её на прогулку, но она позвонила ему первая. Заплаканная девушка сообщила, что её отец попал в больницу. Срочно требовалась операция на сердце. Сделать такую по полису экстренно не могли, так как очереди, а денег на платную у них не было.

— Федь, я попробую кредит в банке оформить. Можно твой номер укажу? Там просят кого-то из знакомых.

— Конечно, указывай. Спрашиваешь ещё!

Фёдор волновался. Он вдруг задумался, что если бы не отдавал все деньги матери и на развлечения брата, то уже успел бы скопить достаточную сумму.

Нет… больше он не планировал выслуживаться ради фальшивой любви. Если человека любят на самом деле и беспокоятся о нём, то будут появляться не только в те моменты, когда срочно потребовалось что-то от него.

В выдаче кредита Светлане отказали. Встретившись с ней, Фёдор решил, что должен помочь. Семья девушки заботилась о нём… Он не мог оставить их в беде. Если отец подруги погибнет, Фёдор никогда не сможет простить себя за бездействие. Парень обратился к своему начальнику, зная, что на работе хорошим сотрудникам могут дать беспроцентную рассрочку. Выслушав его, Илья Васильевич сразу же отправил Фёдора в бухгалтерию, сказал, что будут удерживать двадцать процентов от заработной платы ежемесячно в счёт погашения. Это было настоящим подарком. Даже отдавая пятьдесят, Фёдор мог бы жить, ни в чём не нуждаясь.

— Федька, ты самый лучший! – рыдая, повисла на шее парня Света. – Спасибо, что нашёл деньги. Я отдам всё до последней копеечки.

— Скажешь тоже! Вам ещё на реабилитацию потребуются деньги. Не думай даже об этом сейчас! Молись за своего отца. И я тоже буду.

Во время операции Фёдор сидел рядом со Светой и её матерью. Он волновался не меньше их и с облегчением выдохнул, как только врач вышел и сообщил, что всё прошло успешно. Впервые в жизни Фёдор почувствовал, что сделал что-то правильное. Помогая брату, он ощущал тяжесть на сердце, а сейчас точно знал, что сумел помочь по-настоящему кому-то, что всё это не зря.

— Спасибо тебе, — поблагодарила Фёдора мама Светланы. – Ты нам всегда был как родной. Жаль только, что вы со Светой не вместе. Она ж в тебя с седьмого класса влюблена.

Женщина ахнула и прикрыла рот рукой, понимая, что проговорилась, а Фёдор только обрадовался. Неужели всё это время его чувства были взаимными? Он решил, что переступит через свои страхи и поговорит со Светой, как только всё уляжется, а её отцу действительно станет лучше. Он всё ещё находился в реанимации, многое могло измениться. В такой ситуации не до разговоров о делах сердечных.

Возвращаясь домой, Фёдор увидел сидящую на скамейке у его подъезда мать.

— Явился он, не запылился! – вспыхнула женщина. – Как это понимать? На звонки не отвечаешь несколько дней! Дома его нет! Где это ты гуляешь в выходной день?

— Кажется, я достаточно взрослый человек, чтобы оправдываться, — сухо ответил Фёдор.

Парень прекрасно знал, что если скажет матери, чем был занят, она осудит. Ещё поспешит трепать матери Светы нервы и требовать вернуть всю сумму. Он решил, что не должен ничего говорить матери. Да ей ведь и неинтересно на самом деле.

— Ишь, как он заговорил. Мать переживает! Думала, что с тобой случилось что-то, а ты!..

— Я устал сегодня… Ты поезжай домой. У меня всё равно нет желания разговаривать, а деньгами я помочь не могу. У самого сейчас нет.

— Какой же ты всё-таки эгоист! И как я могла упустить тот момент, когда ты вырос самым настоящим эгоистом? Это просто кошмар какой-то!

— Ты приехала, чтобы оскорблять меня? – спокойно спросил Фёдор. – Не получится. Мне не обидно. Поезжай домой. Темнеет уже.

— Стой! – Женщина вцепилась в руку сына. Она дрожала всем телом, а на глаза навернулись слёзы.

На мгновение Фёдор подумал, что мать действительно беспокоилась о нём. Что-то дрогнуло в сердце, но то мгновенно превратилось в камень, как только мать заговорила снова:

— Ты должен помочь своему брату! Ситуация ужасная! Феденька, некому помочь кроме тебя. Только на тебя одного вся надежда. Лёша попал в некрасивую ситуацию. На них с Танюшкой, женой его, напали в подворотне… Он сумел отбиться от нападавших, но сильно покалечил одного, и он в суд подал. Твоего брата посадят. Ты пойми, Федя… Он не выживет за решёткой. Он же не привычный к такому. Там из него грушу для битья сделают. Возьми вину брата на себя. Я молю тебя, Феденька. Хочешь, на колени встану перед тобой? Приди с чистосердечным. Скажи, что ты был с ним в тот момент и именно ты поколотил того парня? У брата твоего жена беременная, а ты всё равно один живёшь. Никто горевать не будет.

Фёдору хотелось смеяться в голос. Знал он прекрасно своего брата. Если бы на них действительно напал кто-то, Алексей скорее оставил бы беременную жену разбираться, а сам сбежал, сверкая пятками. Единственными, с кем мог подраться, были его собутыльники… Да как бы то ни было, брать вину брата на себя Фёдор не планировал. Мужчине подумалось, что если Алексея посадят, то его жена выдохнет спокойно. Он не знал, как умная, вроде бы на первый взгляд девушка, вообще выскочила за Алексея, но это был её осознанный выбор. Наверняка она видела своего избранника и знала, на что соглашается пойти.

— Ты права, мама, – ты уж точно горевать не будешь. Всё это время ты пускала мне пыль в глаза, заставляла поверить, что я действительно стал нужен своей семье… Я мечтал о материнской любви, и ты отлично знала это. Приятно было манипулировать мною? Смеялась, наверное, что я как послушный пёс делал всё за порцию лживой лести? Те времена прошли, и я прозрел. Достаточно того, что я дал вам. Что бы там ни случилось на самом деле – если мой брат действительно виноват, то пусть и отвечает.

— Не смей отказываться! Я прокляну тебя! Нет ничего хуже проклятия матери, так и знай!

— Наверное, ты права. Вот только существует одна проблема – у меня нет матери.

Слова давались тяжело. Фёдор едва сдерживал слёзы, наворачивающиеся на глаза в это мгновение. Он любил мать, как бы она ни вела себя. На каждый её пинок он искал оправдания, но теперь настала пора признать суровую правду.

— Женщина, родившая меня, всё это время ненавидела меня. Они никогда не была искренней со мной… Хотя бы сейчас честно признай это. У меня не было и нет матери. Я родился, как побочный эффект твоей слабости перед моим отцом… Ты и его ненавидела, непонятно, зачем тогда было вообще связываться с ним. Но это твоё дело, мама… На этом всё. Хватит уже фальши. Я не стану поддерживать своего брата.

— Ты прав! Каждый раз мне было тяжело выдавливать любовь к тебе, но ради денег и выгоды не на такое можно пойти! Больше у тебя действительно не будет матери! Чтобы тебя накрыло всё плохое, что только есть в этой жизни.

Мать ушла, а Фёдор почувствовал, как по его щекам покатились горячие слёзы. Он тяжело вздохнул и вошёл в квартиру. Вот и поставлена точка. Давно пора было признать, что мать никогда не полюбит его по-настоящему.

Вскоре отец Светы поправился. Девушка не переставала благодарить Фёдора и просила, чтобы он не отказывался от денег, которые она будет постепенно отдавать ему.

— Свет, а как ты смотришь на то, чтобы сходить со мной на свидание? Я это не из-за помощи твоему отцу предлагаю, просто я был давно влюблён в тебя… боялся сказать, чтобы не потерять нашу дружбу, но твоя мама случайно проболталась, что ты тоже… если чувства прошли, я пойму.

Света взвизгнула от радости, бросилась в объятия Фёдора и расплакалась. Она ведь тоже боялась разрушить их дружбу, поэтому молчала и скрывала свои чувства, но теперь им предстояло наверстать упущенное.

— Я пойду с тобой на свидание, если согласишься, чтобы я вернула тебе деньги, которые дал на операцию моего отца! – строго произнесла Света и вздёрнула подбородок.

— Договорились. Всё равно пойдут в наш общий семейный бюджет, — улыбнулся Фёдор.

— Семейный? – Света шокировано распахнула глаза.

— Ты же меня слишком хорошо знаешь. Я не из тех, кто меняет свой выбор… и если начну встречаться с девушкой, то только для того, чтобы она стала моей женой в будущем.

Света расплакалась ещё сильнее и кивнула. Фёдор понял, что никакие проклятия матери не сбудутся. Ему давно следовало отпустить ситуацию, которая тянула на дно, и стать смелее, но он радовался, что сделал это сейчас.

Bcтpeтил cвoю бывшую жeну и чуть нe пoзeлeнeл oт дикoй зaвиcти

 



Bcтpeтил cвoю бывшую жeну и чуть нe пoзeлeнeл oт дикoй зaвиcти

Олег захлопнул дверцу холодильника с такой силой, что содержимое полок внутри задрожали. Один из магнитов, украшавших его поверхность, с глухим стуком упал на пол.

Лена стояла напротив, бледная, с крепко сжатыми кулаками.

— Ну что, полегчало? — выдохнула она, резко вскинув подбородок.

— Ты меня просто достала, — голос Олега сорвался, хотя он изо всех сил старался говорить тише. — Какая это жизнь? Ни радости, ни перспектив.

— То есть опять я виновата? — Лена рассмеялась, но её смех звучал горько. — Конечно, у нас всё не так, как в твоих мечтах.

Олег хотел что-то ответить, но лишь махнул рукой. Открыл бутылку минералки, сделал глоток прямо из горлышка и поставил её на стол.

— Олег, не молчи, — голос Лены дрожал. — Скажи хоть раз прямо, в чём дело?

— Что тут говорить? — он оскалился. — Если бы… да разве ты поймёшь? Мне всё это надоело. До чёртиков!

Они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Наконец Лена глубоко вдохнула и ушла в ванную. Олег опустился на диван. Из-за двери доносился шум воды: Лена, наверное, включила кран, чтобы заглушить слёзы. Но Олег поймал себя на мысли, что ему уже всё равно.

Олег и Лена поженились три года назад. Жили они в квартире Лены, которую та получила от родителей. Те, выйдя на пенсию, перебрались в загородный дом, а городское жильё оформили на дочь. Квартира была просторной, но с простеньким ремонтом, а мебель — чуть ли не с советских времён.

Сначала Олег был доволен: всё-таки квартира почти в центре города, недалеко от работы, район приличный. Но через полгода быт начал его раздражать. Лене было уютно в её семейной крепости с привычными коричневыми обоями и бабушкиным буфетом. Олегу же всё казалось слишком обыденным.

— Лен, ну объясни, — он снова и снова заводил один и тот же разговор. — Тебе не хочется поменять этот жуткий жёлтый линолеум? Или обои переклеить? Сделать всё современно, стильно?

— Олег, у нас сейчас нет лишних денег на капитальный ремонт, — отвечала она, стараясь говорить мягко. — Конечно, я бы хотела всё изменить, но давай пока подождём премии или накопим.

— Ждать?! Вот и вся твоя жизнь — ждать, терпеть.

Олег часто вспоминал, как познакомился с Леной. Она была скромной студенткой, но её голубые глаза и добрая улыбка покорили его. Он говорил друзьям: «Вижу в ней бутон цветка — вот раскроется, и все ахнут». А теперь он будто разочаровался: «Не раскрылась она, а засохла на корню», — думал он, глядя, как Лена протирает пыль с хрупких маминых ваз, кормит сметаной подобранного с улицы котёнка или поправляет рамки с детскими фото на стенах.

Но Лена не чувствовала себя «серой мышью»: она просто жила так, как считала правильным. Её радовали мелочи — новая салфетка, тихий вечер с книгой, чашка чая с мятой, тёплый свет настольной лампы. Олег же видел в этом застой.

Однако разводиться, несмотря на постоянные претензии, он не хотел — в глубине души его держала мысль, что иначе придётся съезжать из удобной квартиры к своим родителям, а с ними он вечно не ладил. Тем более что мать, Тамара Ильинична, в любой ссоре склонна была принимать сторону невестки.

— Сыночек, ты не прав, — частенько повторяла она. — Лена у тебя замечательная девушка, умница. Живёте в её квартире… вот и радуйся.

— Мам, откуда тебе знать? — бурчал Олег. — Что ты вообще в этой жизни понимаешь? Застряла, как и Ленка, в своём каменном веке.

Тамара Ильинична вздыхала: сын давно отдалился. Отец, Игорь Сергеевич, зная характер Олега, говорил лишь:

— Да пусть сам разбирается, Тамар, не лезь ты к нему.

А в то же время Олег приходил домой и всё больше злился: «Лена как тень, как серая мышь, да ещё и привязала меня этой квартирой», — твердил он себе. В очередной скандал он крикнул:

— Я же видел когда-то в тебе красивый цветок! А что теперь? Живу с замёрзшим бутоном…

Лена тогда заплакала впервые за много месяцев.

И вот в тот жаркий день — тот самый, с которого всё началось, — они впервые всерьёз заговорили о разводе. Олег стоял у окна и смотрел, как соседи в доме напротив раскладывают вещи на балконе.

— Лена, я устал, — тихо произнёс он, продолжая смотреть в стекло.

— Ты устал… от чего? — она старалась говорить ровно.

— От этой жизни, от наших бесконечных склок. Ты замкнулась в своих кастрюлях и салфетках. Думаешь, я хочу вот так бесцельно коротать годы?

Лена с минуту молчала, потом взяла пакет с мусором и вышла в коридор. Олег услышал, как хлопнула дверь. Он надеялся, что она вернётся через пару минут, возможно, объяснится. Но Лена пропала на полчаса, вернулась уже более спокойная.

— Знаешь, — произнесла она, опираясь на стену, — наверное, тебе действительно лучше побыть одному. Переезжай.

— Нет уж, — резко ответил Олег, будто его задели за живое. — Я не собираюсь уходить из своего дома.

— Олег, это не твой дом. Это квартира моих родителей, — Лена горько усмехнулась. — Давай будем честны: у нас ничего не получается. Пора это признать.

Он не нашёл, что ответить, поэтому ретировался в комнату и сел за ноутбук. Но мысль не давала ему покоя: «А куда я пойду? К родителям… с ними и так отношения натянуты». Ссора повисла в воздухе, и в последующие дни всё повторялось: они спорили из-за мелочей, а в основе каждого конфликта лежало одно и то же — безразличие к жене, которую он считал «серой мышью», смешанное со страхом остаться без крыши над головой.

Всё дошло до предела: Олег окончательно разозлился и сам подал на развод. «Это я решаю, а не она, — упрямо бормотал он. — В конце концов, у меня есть родители, есть куда пойти». Он собрал вещи и уехал к Тамаре Ильиничне и Игорю Сергеевичу, хотя и без особого энтузиазма. Лена на развод согласилась спокойно.

Заявления в ЗАГС — и вскоре они официально перестали быть мужем и женой.

Прошло три года. Олег всё это время жил у родителей. Поначалу он думал, что «вот отдохну пару месяцев и вернусь к нормальной жизни: сниму квартиру, найду новую девушку, которая будет разделять мои идеалы». Но увяз, как в болоте. С работой всё было безрадостно: денег хватало только на скромные удовольствия. Да и перспективы как-то не вырисовывались. Родители ворчали, что сыну уже за тридцать, а он всё ещё сидит на их шее.

И вот однажды, в холодный весенний вечер, Олег возвращался после встречи с другом. Шёл он мимо маленького уютного кафе, где в витрине ярко горели светильники. Олег решил заглянуть погреться. Но, подойдя ближе, вдруг замер: у входа стояла Лена. Та самая Лена, которую он оставил три года назад в её квартире. Но это уже была другая женщина: уверенная осанка, аккуратная причёска, строгая, но элегантная одежда и спокойный взгляд. В руках — ключи от машины. Судя по марке, недешёвой.

«Вот это да…» — подумал Олег и сам не заметил, как подошёл к ней.

— Лена? — окликнул он.

Она обернулась, узнала его не сразу, но тут же улыбнулась. Олег заметил, что улыбка не та, что прежде — робкая и смущённая, а по-настоящему спокойная и уверенная в себе.

— Привет, Олег, — произнесла она. — Рада тебя видеть! Как ты?

— Да нормально… — он поправил шарф, ощущая какую-то растерянность. — Вижу, у тебя всё хорошо.

— Скажем так, я теперь живу так, как всегда мечтала, — Лена ответила без тени пафоса.

— Вот как… — Олег сглотнул, стараясь проглотить вместе с комом в горле и растущую зависть. — А… ну ты молодец. Работаешь там же?

— Нет, я сменила сферу. Открыла свою студию флористики. Сначала боялась, но… — тут она улыбнулась. — Нашёлся человек, который меня поддержал.

— Кто это? — слова сами сорвались у него с губ.

Прежде чем Лена успела ответить, из дверей кафе появился высокий мужчина в пальто. Он подошёл к Лене и обнял её за плечи:

— Любимая, там столик освободился, пойдём?

Лена обернулась к Олегу, представила мужчину:

— Это Вадим, знакомься. Вадим, это Олег, — она улыбнулась мужчине, тронутая его заботой. — В общем, Олег, я была рада тебя увидеть. Я… надеюсь, у тебя тоже всё будет хорошо.

Олег кивнул, чувствуя, как внутри закипает буря. Глядя на Вадима, он вдруг ясно осознал: Лена — совсем другая, не та «серая мышь», которой он её считал. Она раскрылась, как тот цветок, что он сам же описывал, но только не с ним, а с кем-то другим.

— Лена… — он хотел сказать что-то вроде «прости меня», но все слова застряли в горле. — Рад за тебя, правда.

— Спасибо, Олег, — ответила она тихо, но уверенно. — Береги себя.

Вадим улыбнулся Олегу, слегка кивнул, и они скрылись за стеклянной дверью кафе. Олег почувствовал, как холодный ветер буквально пронизывает его насквозь. Он на миг закрыл глаза и вспомнил: «Живу с замёрзшим бутоном…» — это он в своё время грубо бросил Лене. А теперь вот бутон расцвёл, а он сам остался за дверью, в прямом и переносном смысле.

Через большие окна кафе было видно, как Лена и Вадим общаются о чём-то, смеются. Он смотрел на их жестикуляцию, искренние улыбки и ловил себя на мысли, что весь вечер у него уже испорчен. И не только вечер — ощущение пустоты в душе нарастало. Когда-то и он мог стать для Лены источником уверенности, поощрить её к переменам, поддержать в стремлениях. Но сам выбрал совсем другое.

Олег, опустив голову, отошёл от кафе. Наверное, если бы он сейчас увидел сам себя, то понял бы, что позеленел — от зависти, от досады и, возможно, от мучительного чувства упущенной возможности.

Муж изгнaл в дepeвню cвoю жeну. Нo тo чтo cлучилocь дaльшe

 



Муж изгнaл в дepeвню cвoю жeну. Нo тo чтo cлучилocь дaльшe

Маргарита давно предчувствовала, что этот день настанет, но, когда это произошло, всё равно растерялась. Она стояла, не зная, что делать дальше. Роман, её муж, лишь пожал плечами:

– Тебе не пятнадцать лет, чтобы задавать такие вопросы. Самой пора соображать.

– Значит, мне придётся съехать? – тихо спросила она.

– Ты всё правильно поняла, – сухо ответил он. – Но не переживай, я купил тебе половину дома. Дёшево, зато своё.

Рита усмехнулась:

– Почему только половину? На целый дом не хватило?

Роман покраснел от раздражения:

– Хватит, Рита, не начинай. Мы уже давно не муж и жена. Мне всё это надоело!

Она молча развернулась и вышла из комнаты. Конечно, надоела. Пока Роман управлял их общими финансами и решал всё в доме, ему жилось прекрасно: деньги на развлечения, посиделки с друзьями в бане, а возможно, и на кого-то ещё. Но как только Рита перестала отдавать ему свою зарплату, он сразу вспылил:

– Ты думаешь, твои копейки что-то решают в этом доме?

– Роман, я уже четвёртый год хожу в одних и тех же сапогах, – спокойно ответила она. – А ты за это время обновил весь гардероб. Разве это справедливо? И кстати, почему «копейки»? С моими подработками я зарабатываю не меньше тебя.

Разговор тогда зашёл в тупик. Рита знала, что у Романа есть любовница, на которую он и тратил их общие деньги. Но когда его финансовое положение ухудшилось, а с любовницей, видимо, начались проблемы, дома участились скандалы.

Рита давно подумывала о разводе, но её останавливало лишь одно – некуда было идти. После последнего ссоры, когда Роман пришёл домой и не нашёл ужина, он устроил сцену. Рита спокойно объяснила, что поужинала в кафе, так как он уже три месяца не давал ей денег. Это его взбесило. Он кричал, что она никому не нужна, что у неё даже детей быть не может, и что живёт с ней только из жалости.

Тогда Рита с трудом сдержала слёзы, но поняла, что их отношения подошли к концу. Она начала готовиться к неизбежному. Сегодняшний вопрос о том, что ей делать, она задала скорее по привычке. Она не собиралась бороться за половину однокомнатной квартиры. Но Роман, видимо, боялся именно этого. Он усмехнулся:

– Ты же у нас такая умная и правильная. Вот и выкупи вторую половину дома, если хочешь.

Он знал, что это невозможно. Половину дома ему продали за копейки, потому что вторую часть никто бы не купил. И Рита вскоре поняла почему.

История дома была проста. Раньше в нём жила семейная пара, но муж попал в аварию и стал инвалидом. Жена, не выдержав такой жизни, подала на развод и продала свою половину дома. Вторая половина осталась за её бывшим мужем, который теперь был прикован к постели. Дом не был разделён на две части, и продажа касалась лишь квадратных метров.

Рита собрала вещи, вызвала такси и решила сразу отправиться на новое место жительства. Зачем снимать квартиру, если она всё равно не сможет её содержать? Дом, судя по году постройки, казался крепким и ухоженным. Когда она подъехала, то удивилась: «Неужели Роман так раскошелился? Хотя бы попробовать выкупить вторую половину… Жить одной в таком доме, пить чай под акацией…»

Она открыла дверь. Замок сработал легко, без скрипа, будто им часто пользовались. Дом выглядел ухоженным, но что-то в нём было странным. Почему дверь была только одна? Рита вошла внутрь. В воздухе витал запах лекарств. Она осмотрелась: большая комната, совмещённая кухня и столовая, ещё одна комната с открытой дверью. Рита заглянула туда: просторное, светлое помещение, почти пустое. Из этой комнаты вели ещё две двери. Одна была открыта – вероятно, бывшая спальня. А вторая – закрыта.

Рита решительно толкнула дверь и едва не лишилась чувств от неожиданности. В комнате её встретил взгляд мужчины, который, судя по всему, жил здесь. На стене тихо работал телевизор, рядом с кроватью стоял небольшой столик с бутылкой воды и лекарствами.

– Здравствуйте, – смущённо произнесла Рита.

Мужчина усмехнулся:

– Ну, здравствуйте. Это вам продали половину моего дома?

Рита кивнула, растерянно оглядываясь:

– Я не понимаю… Полдома – это вот это всё? Никаких перегородок, отдельного входа?

– Нет, – спокойно ответил он. – Дом никогда не делили. Так что теперь вы владеете половиной дома вместе со мной.

Рита вздохнула:

– Теперь всё ясно. А я-то думала, что мой муж вдруг стал щедрым. Оказалось, он просто остался верен себе. Извините, я временно займу другую комнату, пока не найду жильё.

Мужчина пожал плечами:

– Живите, пользуйтесь всем домом. Мне всё равно – я из этой комнаты никуда не выхожу. Даже в поликлинику не нужно ходить – ко мне приезжают. Кстати, меня зовут Олег.

Рита уже хотела закрыть дверь, но задержалась:

– А вы сами… готовите, занимаетесь хозяйством?

– Нет, конечно, – ответил он. – Раз в два дня ко мне приходит сиделка.

Рита прикрыла дверь и отправилась за своими вещами. «Как-то всё неправильно. Сиделка раз в два дня… А в остальное время? Он же совсем молодой, наверное, почти мой ровесник».

Перетащив вещи, она решила перекусить. Достала пакет с продуктами и осмотрелась. «Наверное, хозяин не будет против, если я займу одну полку в холодильнике», – подумала она.

Однако холодильник оказался не просто пустым – он был выключен из розетки. Рита открыла ящики: остатки крупы, соль, но даже сахара не нашла. «Интересно, чем его кормят?» – удивилась она.

Женщина закатала рукава и принялась готовить. Через некоторое время она поймала себя на том, что напевает какую-то мелодию. Улыбнулась: «Странно, только что развелась, жить негде, всё непонятно, а я песни пою. И настроение почему-то хорошее».

Через час она постучала в дверь и вошла:

– Олег, я приготовила ужин. Поужинаем вместе?

Он мрачно посмотрел на неё:

– Давайте сразу договоримся: мне не нужна ваша жалость. Я не голодаю, так что…

Рита решительно поставила поднос на столик:

– Давайте договоримся иначе. Я не собираюсь вас жалеть. Просто я оказалась в чужом месте, брошенная мужем, и мне одиноко. Я просто хотела поужинать с кем-то. Хоть с живым человеком.

Олег смутился:

– Простите, я привык ко всем так относиться. Все вокруг только советы дают, делают вид, что понимают.

Рита присела на стул:

– Я вас понимаю. Сколько людей вокруг, которые знают, как вам жить, лучше вас самих.

Олег, поднося ложку ко рту, закатил глаза:

– Рита, я вас не прощу. После такого ужина я точно не смогу есть то, что готовит сиделка.

Они ещё долго пили чай, а Рита украдкой осматривала комнату. «Странно, коляска стоит, а он ей не пользуется», – подумала она.

– Вы же понимаете, рано или поздно я спрошу, что случилось. Если не хотите рассказывать, просто скажите, я отстану.

– Нет, рано или поздно вы всё равно узнаете. Лучше я расскажу. Два года назад я попал в аварию. Казалось, ничего серьёзного, но во время операции на спине что-то пошло не так. Меня еле спасли.

Сначала говорили, что всё будет хорошо. Потом собирали консилиумы, обследовали, но я чувствовал, что ноги не слушаются. Меня выписали, сказав, что со временем всё восстановится. Но, как видите, ничего не изменилось.

Год назад приезжал какой-то профессор. Моя жена, тогда ещё жена, записала меня к нему. Он сказал, что операция прошла нормально, но время упущено. Нужно было сразу после аварии начинать реабилитацию. Но тогда этого не сделали.

Когда Елена услышала этот приговор, она собрала вещи и ушла. Потом я узнал, что она поделила всё, что у нас было. Хотя сама ничего не вкладывала. Машину забрала, даже не подумав, что она после аварии. Дом поделила. И, как я сегодня узнал, быстро продала свою половину такому же беспринципному человеку, как и сама. Вот и вся история.

Рита удивлённо приподняла брови:

– Не поняла. Вы что, просто так будете лежать и ждать конца?

– А что вы предлагаете?

– Как что? Бороться! Ну, делать что-то, жить, в конце концов!

– Как, простите, жить? Вы думаете, вы один такой на свете? Нет, не один, и не два, и не три. Таких, как вы, тысячи, и никто сам себя не губит. Ну, это, конечно, ваше дело, но мне, наверное, такого не понять.

Рита встала, начала собирать посуду.

– Я тогда в той комнате устроюсь.

Олег кивнул:

– Весь дом в вашем распоряжении. Мне всё равно только в этой комнате быть. Спасибо, кстати, за ужин.

Рита прикрыла за собой дверь, на мгновение задержалась, хотела спросить, не нужно ли чего, но потом решила, что Олег может обидеться. «Как-то же он жил до меня».

Заснула она моментально, а утром её разбудил раздражённый голос:

– Господи, когда вас, инвалидов, соберут и вывезут на остров, чтобы вы там ползали друг за другом! Сил моих больше нет!

Риту будто пружиной подбросило. Она увидела побелевшие скулы Олега – видно было, как сильно он сжимал зубы, чтобы не ответить. На кухне какая-то женщина деловито складывала в сумку продукты Риты.

– Бог в помощь, – процедила Рита.

Женщина вздрогнула и выронила колбасу, которая никак не хотела помещаться в уже переполненную сумку.

– Не боитесь надорваться? – голос Риты был мягким, но глаза… – Давайте-ка я вам до двери помогу донести.

Женщина попятилась, но Рита схватила сумку и так ударила ею воровку-сиделку, что та развернулась и бросилась к двери. Но Рита не собиралась сдаваться.

До калитки… Молодая женщина успела «припечатать» сиделку ещё несколько раз. В последний момент из сумки выпала упаковка с яйцами, которые размазались по плащу беглянки.

Рита вернулась домой, с сожалением посмотрела на то, что осталось в сумке, и выбросила её вместе с содержимым. Повернулась – и глаза её невольно расширились: Олег смеялся!

– Рита, ну вы даёте! Видели бы вы себя, гроза морей. Я даже испугался, что вы её батоном по голове ударите.

Рита тоже рассмеялась, а потом сказала:

– Сейчас выпьем кофе, и я в магазин. Иначе, пока я на работе четыре дня, мы тут с вами с голоду помрём.

– Как давно я не пил кофе… Рита, подойдите, пожалуйста. Вон там, в ножке стола, тоже деньги. Из-за меня ваши продукты пострадали. Да не смотрите на меня так. Сейчас найти сиделку для такого, как я, нереально. А если оставить деньги просто так, их тут же не будет. Возьмите, купите что-нибудь и от меня. Только, что же я теперь буду делать без сиделки?

Рита улыбнулась:

– Да не переживайте, что-нибудь придумаем. А пока я вам помогу. Между прочим, я медсестра. Почти доктор.

– Почти? Ага, с тремя курсами медицинского. Потом вышла замуж, и на этом карьера закончилась.

Рита и Олег жили, существовали, соседствовали уже почти полгода. Она ходила на работу, готовила, помогала Олегу, хоть тот и сопротивлялся. Иногда вечерами они подолгу разговаривали. Именно Рита, узнав, что садиться ему всё-таки можно и нужно, заставила Олега передвигаться на кресле хотя бы по дому. Потом сама сделала съезд с крыльца.

Прошло два года.

«Да, батенька, честно говоря, очень удивили. Как-то у вас получилось. У вас мышцы же пустыми были. Все усохли практически, а сейчас – любо дорого посмотреть. Не иначе любовь тут замешана».

Олег смущённо посмотрел на Риту и кивнул:

– Ну, без неё никуда.

– Что скажете, доктор?

– Что я скажу… Никаких противопоказаний, чтобы начать подниматься, не вижу. Ваши ноги вас выдержат, хуже вы не сделаете, но будьте готовы: ходить придётся учиться заново.

– Я знаю, доктор, я готов. Я смогу!

Олег был уверен, что сможет. Даже если не сможет, то всё равно сможет. Другого выхода у него не было. Вчера Рита сказала ему, что беременна. Он готов был сразу встать, но она не дала, сказала, что сначала нужно проконсультироваться.

Он знал, что Рита смотрит на него, переживает больше, чем он сам. Было не просто страшно, было очень страшно и очень больно.

Ещё несколько сантиметров. Олег отпустил коляску и посмотрел на неё:

– Я смогу. Ради вас смогу.
Подписаться на: Сообщения (Atom)