Выигpaeшь - cвoбoдeн, пpoигpaeшь - пoщaды нe будeт: кaк oднa пapтия в шaхмaты cпacлa жизнь Ocипу Бepнштeйну


Выигpaeшь - cвoбoдeн, пpoигpaeшь - пoщaды нe будeт: кaк oднa пapтия в шaхмaты cпacлa жизнь Ocипу Бepнштeйну

Осенью 1918 года во дворе одесской тюрьмы выстроили очередную партию приговорённых. Среди тех, кого поставили лицом к кирпичной стене, стоял невысокий человек в измятом пиджаке, бывший юрист, доктор права Гейдельбергского университета и один из десяти лучших шахматистов мира.

Шеренга стрелков уже подняла винтовки, когда дежурный вдруг потребовал список приговорённых.

Осип Самойлович Бернштейн родился в Житомире в 1882 году, в зажиточной еврейской семье. Шахматные фигуры мальчик впервые потрогал ещё в гимназии, а по-настоящему увлёкся игрой лишь к девятнадцати годам, когда учился в Ганновере.

И тут случилось то, что случается с людьми, которым на роду написано быть первыми, и за какие-то два года Бернштейн из никому не известного студента-юриста превратился в шахматного мастера.

В 1902 году он выиграл турнир в Берлине, а к 1904-му уже входил в первую десятку игроков планеты (что по тем временам звучало вроде нынешнего «попасть в список Forbes», только с куда меньшими дивидендами).

Молодой композитор Сергей Прокофьев, увидев Бернштейна на Петербургском турнире 1914 года, записал в дневнике:

«Представительный мужчина с красивым, дерзким лицом, бритой головой и колоссальным носом, сверкающими зубами и неугомонно блестящими глазами».

А вот Эдвард Ласкер, впервые столкнувшийся с Бернштейном в Берлине, вспоминал иначе:

«Я обернулся и был поражён. Он был около шести футов трёх дюймов, стройный, как молодое дерево, и очень красивый, с чёрными волосами, высоким лбом и большими сияющими глазами».

Вот и судите, читатель, кому верить. У Прокофьева бритая голова и колоссальный нос, у Ласкера - стройное дерево с сияющими глазами. Видимо, Бернштейн из тех людей, которых каждый запоминает по-своему.


К 1906 году Осип защитил докторскую по праву в Гейдельберге, перебрался в Москву и стал финансовым юристом при крупных банках и промышленниках. Женился на Вильме, обзавёлся двумя сыновьями и состоянием.

Шахматы из дела всей жизни превратились в хобби (но в хобби блестящее, ведь чемпионат Москвы 1911 года он выиграл между заседаниями).

В том же году на турнире в Сан-Себастьяне, куда съехались все сильнейшие игроки мира, Бернштейн вместе с Нимцовичем громко возмутился, что организаторы допустили к участию какого-то безвестного кубинца.

— Помилуйте, за что его сюда пригласили? - кипятился Бернштейн, размахивая турнирной программой. - Молод, ничего толком не выиграл!

Кубинца звали Хосе Рауль Капабланка. В первом же туре он разгромил Бернштейна и получил за эту партию приз за красоту, а потом и вовсе выиграл весь турнир.

Запомните эту историю, она ещё аукнется, только через сорок с лишним лет и в другом полушарии.

А потом пришла революция, и всё, что Бернштейн копил годами, растворилось в одночасье. Банки национализировали, счета конфисковали, бывших юристов при банкирах новая власть считала «классовыми врагами» и ставила к стенке без суда и лишних разговоров.

Эдвард Ласкер в некрологе, напечатанном в журнале Chess Review в 1963 году, описал одесский арест Бернштейна так:

заключение в ЧК в те дни не оставляло надежды, а саму процедуру устроил «один из тех мелких садистов, которые всегда появляются в кильватере революций, когда приговоры приводятся в исполнение каждый день».

Бернштейн с женой и двумя маленькими сыновьями бежал из Москвы через Киев в Одессу, надеясь выбраться за границу. В Одессе их и взяли, обвинили а прислужничестве буржуазии и приговорили к высшей мере без суда и без адвоката.


И вот во дворе уже выстроилась шеренга приговорённых и солдаты подняли винтовки. Уполномоченный ЧК, чином повыше рядового исполнителя, потребовал список, пробежал глазами по фамилиям и остановился.

Любитель шахмат, он узнал имя Осипа Бернштейна, ведь в начале века тот гремел по всей империи. Чекист вытащил Бернштейна из шеренги и спросил, тот ли он знаменитый мастер.

— Он самый, - ответил Бернштейн (хотя, полагаю, голос у него в тот момент был далёк от уверенного).

Чекист не поверил, или сделал вид, что не поверил.

— Докажи, - сказал он. - Сыграем партию. Выиграешь - свободен. Проиграешь или сведёшь вничью - пощады не будет.

Вот и подумайте, читатель, каково это, садиться за доску, зная, что ничья равна пуле?

Бернштейн, к слову, вообще ненавидел ничьи (об этом вспоминали многие), но тут, надо думать, ненависть приобрела совершенно буквальный смысл. Арнольд Денкер, знавший Бернштейна лично, рассказывал потом, что тот описывал партию в мельчайших подробностях и был «абсолютно убедителен», когда говорил, как у него тряслись руки, пока он двигал фигуры.

Партия закончилась быстро. Уполномоченный ЧК оказался любителем, а Бернштейн был мастером мирового класса, и разница между ними была такая же, как между деревенским гармонистом и Рахманиновым.

Мат, и Бернштейн вышел из тюремного двора живым. Вместе с ним, к слову, помиловали и остальных приговорённых из той шеренги (хотя этот факт часто опускают).

Я полагаю, что следующие месяцы Бернштейны провели в состоянии, которое трудно назвать жизнью. Одесса переходила из рук в руки, списки приговорённых печатались в газетах каждый день.

В 1919 году британское правительство отправило в Одессу несколько кораблей для эвакуации тех, кому грозила неминуемая расправа. Семья Бернштейнов поднялась на борт, не зная, куда их повезут; ни Болгария, ни Турция беженцев принимать не хотели.

В конце концов корабль добрался до Сербии, где все четверо сошли на берег больными. В Белграде Бернштейну повезло встретить знакомого чиновника, который помог с документами, и через Вену и Осло (где Осип сумел получить гонорар от одного давнего клиента) семья в 1920 году добралась до Парижа. Денег хватало на месяц.

Тут бы другой человек сломался. А Бернштейн взялся за дело и за несколько лет восстановил юридическую практику, обзавёлся клиентурой и вновь разбогател.

Шахматы он забросил на восемнадцать лет, не до фигур было, когда надо кормить семью.

Зато в 1933 году, вернувшись за доску, сыграл тренировочный матч с действующим чемпионом мира Александром Алехиным и свёл его вничью, по одной победе и две ничьи.

А потом судьба ударила его во второй раз.


Великая депрессия 1929 года уничтожила второе состояние Бернштейна, как революция уничтожила первое. Он поднялся, нашёл работу и заработал опять, а в 1940 году нацисты оккупировали Францию, и третье состояние растаяло, как два предыдущих. Еврею оставаться в оккупированном Париже было равносильно приговору.

Бернштейны бежали в Испанию через Пиренеи, ночью по горным тропам, днём прячась в пещерах, чтобы не попасться немецким патрулям. Вильма перед бегством успела спрятать от немцев несколько картин Марка Шагаля (откуда у юриста Шагаль, это отдельная история, которую я оставлю за скобками).

После двух ночей горного перехода Бернштейн, которому было уже пятьдесят восемь, свалился с сердечным приступом прямо на испанской границе. Пограничники арестовали всю семью и развели по разным тюрьмам, но влиятельные друзья добились освобождения, и Бернштейны осели в Барселоне до конца войны.

В 1945-м они вернулись в Париж, но квартира была разграблена немецкими офицерами. Зато нашёлся старший сын, проведший пять лет в немецком концлагере.

Осип Бернштейн

И вот тут начинается самая удивительная часть этой истории.

Бернштейну было за шестьдесят, он пережил тюремный двор, три разорения и два сердечных приступа, а он снова сел за шахматную доску и в 1946 году занял второе место на турнире в Лондоне.

В 1950-м ФИДЕ присвоила ему звание международного гроссмейстера, одному из первых в истории.

А в 1954 году, в возрасте семидесяти двух лет, Бернштейн приехал на турнир в Монтевидео. И тут, вот уж где шутки судьбы, история повторилась, только в виде фарса.

Аргентинский гроссмейстер Мигель Найдорф, увидев семидесятидвухлетнего соперника, хлопнул ладонью по столу и заявил организаторам:

— Этот человек слишком стар, чтобы играть в шахматы!

Организаторы развели руками, а Найдорф, уверенный в победе, уговорил их удвоить первый приз за счёт остальных.

Ничего не напоминает, читатель? В 1911-м Бернштейн говорил то же самое про молодого Капабланку, мол, слишком зелен и ничего не выиграл. Судьба, она ведь с юмором. Бернштейн разгромил Найдорфа за тридцать семь ходов и получил приз за красоту партии. Найдорфу осталось жалеть о собственном хвастовстве.

Последние годы Осип Бернштейн провёл в Сент-Арроман, тихом местечке во французских Пиренеях, подальше от парижской суеты.

Сам он любил пошутить, что за жизнь сколотил три состояния и все три потерял. Ещё в 1956 году его включили в состав сборной Франции на Шахматную олимпиаду в Москву - впервые за почти сорок лет он мог бы вернуться туда, откуда когда-то бежал, но подвело здоровье, и за доску в Москве он так и не сел.

А в 1962-м, в восемьдесят лет, он отправился на очередную Олимпиаду в болгарскую Варну. В дороге его снова настиг сердечный приступ. Тридцатого ноября 1962 года Бернштейна не стало.

Он так и не вернулся в Россию, где однажды выиграл самую важную партию в своей жизни, партию, ставкой в которой были несколько лишних десятилетий на этой земле.

Пoчeму мoлoдoгo гeнepaлa CCCP и eгo жeну лишили жизни бeз cудa. Poкoвыe cлoвa o "лeтaющих гpoбaх" в пpиcутcтвии Cтaлинa


Пoчeму мoлoдoгo гeнepaлa CCCP и eгo жeну лишили жизни бeз cудa. Poкoвыe cлoвa o "лeтaющих гpoбaх" в пpиcутcтвии Cтaлинa

Если бы в 1940 году кинематографисты искали лицо для плаката «Сталинские соколы», лучшей кандидатуры было не найти.

Двадцатидевятилетний генерал-лейтенант и Герой Советского Союза, «Золотая Звезда» под номером 86, депутат Верховного Совета, партийные рекомендации при вступлении в ВКП(б) давали лично Сталин и Ворошилов.

Красивая жена-лётчица и рекордный перелёт, квартира в Доме на набережной.

Образцовый советский герой, воспитанный системой и обласканный вождём. Через год с небольшим их обоих, мужа и жены, не станет в один день, под Куйбышевом.

Павел Рычагов появился на свет в январе 1911 года в подмосковной деревне Нижние Лихоборы, в самой обыкновенной крестьянской семье. Рос как все деревенские, гонял змея над полем, играл в лапту с соседскими мальчишками, в школе звёзд с неба не хватал.

После семилетки устроился упаковщиком на фабрику, таскал ящики и, наверное, так бы и таскал, но в 1928-м семнадцатилетний Павел Рычагов записался в Красную Армию, и армия решила сделать из него лётчика.

В Борисоглебской лётной школе курсант Рычагов впервые показал характер, который потом сыграет с ним злую шутку.

Вскоре после взлёта на учебном самолёте отказал двигатель, машина загорелась, а парашютов у курсантов в ту пору не было. Любой на его месте запаниковал бы, но двадцатилетний Павел круто развернул горящий аппарат на девяносто градусов, перевёл в планирование и посадил самолет на опушку леса.

Инструкторы только руками развели (что тут скажешь, когда человек от природы не боится ни огня, ни чёрта).

Карьера его напоминала вертикальный взлёт, если позволите такое авиационное сравнение.

К двадцати пяти годам он уже командовал отрядом и получил орден Ленина за подготовку подчинённых. Осенью 1936-го его отряд отправили в Испанию, где гражданская война набирала обороты, и старший лейтенант Рычагов стал «Пабло Паланкаром».

Под Мадридом его эскадрилья на бипланах И-15 за четыре месяца сбила около сорока вражеских самолётов, шесть из которых Рычагов уничтожил лично. Мадридские газеты писали о неуловимом Паланкаре, которого искали «активисты и особенно активистки общественных организаций, но найти так и не смогли», как потом с улыбкой рассказывали журналисты.

Его сбивали несколько раз, он был ранен, но всякий раз спасался на парашюте. Однажды приземлился прямо в центр Мадрида, и горячие испанцы, решив сначала, что с неба свалился фашист (а Павел, как назло, от волнения не мог выдавить из себя ни слова по-испански), на руках отнесли к автомобилю, а через пять минут генерал Миаха уже обнимал героя в здании Военного министерства.


Вернувшись в Москву майором, Рычагов и дня не усидел без дела. Его бросили в Китай командовать советской авиацией (там он стал «генералом Баталиным»), оттуда на Хасан, а с Хасана на финскую войну.

Маршал авиации Зимин, служивший тогда в Приморской группе, вспоминал:

«В нашей подготовке многое коренным образом изменилось с назначением командующим ВВС комбрига Рычагова. Он был молод, энергичен, прекрасно летал и имел богатый опыт боёв».

Рычагов ввёл в обиход невиданные прежде учения, он поднимал одновременно сотню с лишним машин и устраивал в небе такую свалку, что наблюдатели на земле хватались за голову (читатель, вы представляете себе сто истребителей в одном квадрате?).

В декабре 1937-го его выбрали депутатом Верховного Совета, годом позже Сталин распорядился принять двадцатисемилетнего комбрига в партию без обычного кандидатского срока и лично написал ему рекомендацию; Ворошилов тоже поставил подпись.

Четвёртого июня 1940-го 29-летний Рычагов получил генерал-лейтенанта авиации. Через два месяца его поставили во главе Главного управления ВВС, и вот вчерашний деревенский мальчишка из Лихобор командует всей авиацией страны.


Любовь же догнала его ещё раньше, на Украине...

Мария Нестеренко родилась в рабочей семье и была из посёлка Буды под Харьковом, в прошлом рисовальщица на фаянсовом заводе, она выучилась в Качинской военной школе лётчиков и села за штурвал истребителя.

В части их считали парой, сошедшей с киноплёнки Александрова. Мария вышла за однополчанина замуж, и вместе они выглядели именно так, как должна была выглядеть счастливая советская семья.

В июле 1940 года Нестеренко совершила рекордный беспосадочный перелёт из Хабаровска на самолёте «Украина» и продержалась в воздухе двадцать два с половиной часа, пролетев около семи тысяч километров (из-за грозы и обледенения до Львова добраться не удалось, сели в Кировской области).

Осенью того же года Мария, уже майор, получила должность заместителя командира авиаполка особого назначения.

Их называли «Король и Королева воздуха», и портреты обоих до сих пор хранятся в музее «Дом на набережной», где они когда-то жили.

Вот только первый человек на совещании у Сталина и первый кандидат на расправу, как выяснилось, могли быть одним и тем же лицом.


Девятого апреля 1941-го за длинным кремлёвским столом оказались генералы из Наркомата обороны и члены Политбюро. На повестка стоял серьёзный вопрос, почему в военно-воздушных силах бьются самолёты, каждый день по две-три машины, и это без единого выстрела противника.

Виновных искали среди руководства ВВС. Сталин мерил шагами кабинет, и присутствующие понимали, что гроза вот-вот грянет.

Много лет спустя адмирал Иван Исаков, сидевший в тот день в зале, пересказал случившееся писателю Константину Симонову. Когда очередь дошла до Рычагова, тридцатилетний генерал вскочил и сказал:

— Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах!

По воспоминаниям Исакова, кабинет замер. Каждый из присутствующих отдавал себе отчёт, что значит эта фраза. Сталин вкладывал в авиацию колоссальные средства и полагал, что разбирается в этом деле не хуже конструкторов.

Вождь остановился, развернулся, неторопливо подошёл к Рычагову и после паузы, показавшейся бесконечной, проговорил:

— Вы не должны были так говорить.

Затем тихо произнёс «Заседание закрывается» и вышел первым.

Адмирал Исаков квалифицировал этот инцидент как редкий случай проявления сталинской ярости (а Исаков, поверьте, повидал всякое). Слова генерала о «летающих гробах» мгновенно разнеслись по кабинетам.

Двенадцатого апреля решением Политбюро номер двадцать шесть Рычагов был снят с обеих должностей «как недисциплинированный и не справившийся» и отправлен учиться в Академию Генерального штаба, что по сути было замаскированным приговором, просто привести его в исполнение помешала война.


Война шла третий день, когда двадцать четвёртого июня 1941 года Рычагов прилетел из Сочи в столицу. На перроне Курского вокзала, в помещении военной комендатуры, его уже поджидали с ордером на арест.

Двумя днями позже на Центральном аэродроме взяли Марию Нестеренко.

«Будучи любимой женой Рычагова, не могла не знать об изменнической деятельности своего мужа»

— вот так, читатель вина и кара уместились в одно предложение.

Допрашивал Рычагова следователь по особо важным делам Влодзимирский, который двенадцать лет спустя, уже сам будучи подсудимым, признает, что в его кабинете к генералу «действительно применялись меры физического воздействия».

Другой свидетель, Семёнов, дежуривший в приёмной, подтвердит, что с арестованными обращались жестоко.

На третьи сутки Рычагов сломался и начал давать показания. Но на последнем допросе, двадцать пятого октября 1941 года, уже в Куйбышеве, куда арестованных вывезли из-за приближения немцев к Москве, генерал-лейтенант вдруг заявил:

— Все мои показания неправда. Я не шпион и не заговорщик.

Мария Нестеренко

Через три дня, двадцать восьмого октября, на спецдаче НКВД в дачном посёлке Барбыш под Куйбышевом по предписанию Берии от 18 октября за номером 2756/Б были казнены двадцать человек.

Генерал-полковник Штерн, Герой Советского Союза. Смушкевич, дважды Герой. Проскуров - Герой и в недавнем прошлом руководитель военной разведки. Рычагов - тоже Герой.

Всего шестеро из этих двадцати человек носили на груди «Золотую Звезду». Девятнадцатым номером в расстрельном списке значилась Мария Нестеренко. Ни суда, ни приговора не было. Бумаги, которые должны были придать казни видимость законности, состряпали задним числом уже в 1942-м, когда людей давно засыпали землёй.

Востоковед Марк Казанин, оказавшийся с Рычаговым в одной камере незадолго до расстрела, рассказывал потом удивительную вещь. Генерал попросил его запомнить:

«Если останетесь живы, передайте нашим, что номер моей Золотой Звезды сто». Рычагов ошибся, на медали стоял номер 86.

Но разве дело в цифре? Человек, знавший, что его убьют, хотел, чтобы после его смерти кто-нибудь вспомнил, что он был не шпионом, а героем.

В 1954-м Рычагова реабилитировали. Генеральный прокурор Руденко написал в заключении «несмотря на отсутствие объективных доказательств виновности, он без суда был лишён жизни по преступному предписанию Берия».

Звание Героя вернули в 1969-м, а в 1975-м на карте Москвы появилась улица Генерала Рычагова в тех самых Лихоборах, где когда-то босоногий Павел запускал змея и носился с деревенскими мальчишками по пыльной дороге.

Бpиллиaнтoвaя диaдeмa в oгopoдe гeнepaлa. Кaк пpeдceдaтeль KГБ oбoкpaл бeльгийcкую кopoлeву и чуть нe paзвязaл мeждунapoдный cкaндaл


Бpиллиaнтoвaя диaдeмa в oгopoдe гeнepaлa. Кaк пpeдceдaтeль KГБ oбoкpaл бeльгийcкую кopoлeву и чуть нe paзвязaл мeждунapoдный cкaндaл

— Где корона, Серов? - Хрущёв покраснел и стукнул ладонью по столу. - На голове у твоей жинки?!

Председатель КГБ молчал. Отпираться было бесполезно, на столе у Первого секретаря лежала докладная записка Шверника «О фактах преступной деятельности Серова», а в бельгийском посольстве уже знали, у кого именно хранится диадема их королевы.

Историк Геннадий Соколов, восстановивший эту сцену по документам, утверждает, что именно после этого разговора всесильный глава госбезопасности впервые в жизни понял, что проиграл.

Но прежде чем рассказать о том, как бриллиантовая диадема бельгийской королевы оказалась закопанной в подмосковной земле, придётся вернуться на тринадцать лет назад, в развалины поверженного Берлина.

В мае сорок пятого комиссар госбезопасности второго ранга Иван Александрович Серов чувствовал себя хозяином в Германии, и для этого у него имелись все основания.

Уполномоченный НКВД по Группе советских оккупационных войск, он расположился в бывшем особняке Геббельса (вкус к чужой роскоши у Ивана Александровича был отменный) и приступил к «оперативной деятельности». Сталин поручил ему операции по пленению нацистской верхушки и взятию фюрербункера вместе с рейхсбанком.

В подвалах рейхсбанка обнаружились мешки с деньгами, и генерал распорядился ими по-хозяйски. Из восьмидесяти миллионов рейхсмарок семьдесят семь были потрачены «на оперативные нужды», а что за нужды были такие, никому отчитываться не пришлось.

Его подчинённый Хренков впоследствии показал на следствии, что «Серов, будучи человеком падким к чужому добру, начал заниматься присвоением ценностей и имущества ещё в Польше».

Вот и судите, читатель, каков был аппетит.

Ещё в Лодзи, ещё по дороге к Берлину, генерал отправил в Москву целый вагон из особняка немецкого гауляйтера, а сопровождала тот вагон его собственная супруга Вера Ивановна с бумагой мужа о бестаможенном пропуске (удобная штука, прямо скажем, когда муж командует безопасностью оккупационной зоны).

В Бабельсберге, из особняка гросс-адмирала Рёдера, Серов велел выломать мраморный камин и установить у себя на московской квартире.

В Польше и Германии его прозвали «Иваном Грозным», и прозвище было вполне заслуженным.

Министр внутренних дел Дудоров, позднее расследовавший похождения Серова, писал в своей рукописи, что из Германии было вывезено «большое количество мебели, дорогой посуды, хрусталя, художественных картин, ковров, фамильного баронского столового серебра, ценнейших сервизов, гобелена и многих других дорогих антикварных предметов, вывезенных из особняков немецких аристократов Потсдама и Берлина».

Для перевозки всего этого добра потребовался пятьдесят один железнодорожный эшелон. (Тут уж, как говорится, не жадность, а размах.)

Иван Серов

И вот среди всех этих гобеленов, мехов и хрусталей обнаружилась вещица особого рода, от которой у любого ювелира перехватило бы дыхание. Платиновая диадема в стиле ар-нуво, вся в завитках и растительных мотивах, с крупным камнем почти в шесть каратов по центру.

Заказала её бельгийская королева Елизавета у французского дома Картье ещё до Первой мировой, и с тех пор корона считалась одним из изящнейших украшений европейских монарших домов. Когда Гитлер оккупировал Бельгию в сороковом году, диадема исчезла, то ли её прибрал Геринг, то ли кто-то из его подручных.

Спустя пять лет она попала в руки человека, которому Сталин доверил потрошить берлинские подвалы.

Что сделал с ней генерал?

Рукопись Дудорова отвечает:

«Серов тайно похитил и привёз для себя так называемую «шапку Мономаха», бриллиантовую корону и закопал её в землю около собственной дачи в Архангельском посёлке под Москвой».

Взял и зарыл, как деревенский мужик прячет горшок с монетами от продразвёрстки.

Признаться, меня это поразило. Какова бы ни была широта натуры нашего героя, но закапывать королевские бриллианты под кустом на дачном участке мог только человек, который отлично понимал, что добыча его такого свойства, за которую при случае не поздоровится и ему самому.

А ведь нашёлся человек, который попробовал остановить это безобразие. Им стал генерал-лейтенант Константин Фёдорович Телегин, член Военного совета Группы оккупационных войск, ведавший всеми хозяйственными вопросами. Боевой политработник, прошедший Сталинград и штурм Берлина, близкий друг Жукова. По фронтовой привычке он не был склонен к дипломатии и говорил то, что думал.

— Без разрешения Военного совета из Германии ничего не вывозить, - сказал он Серову в лицо.

Серов выслушал, кивнул и сделал то, что умел лучше всего. Как пишет Дудоров, «Серов обратился из Германии с письмом к Берии в ноябре 1945 года, после которого генерал Телегин был немедленно арестован и отправлен в лагерь».

Арестовали Телегина, правда, не сразу, а в январе сорок восьмого, но результат был предрешён ещё с ноябрьского письма.

Вот и подумайте, читатель, фронтовик, генерал-лейтенант, прошедший всю войну без единого пятна, попытался призвать чекиста к порядку и получил за это двадцать пять лет лагерей.

На допросах от него требовали показаний на Жукова и самого Серова, и когда Телегин отказался, к нему применили физическое воздействие. По воспоминаниям дочери генерала Крюкова, арестованного по тому же «трофейному делу», Телегина допрашивали так жёстко, что он забыл имена собственной жены и детей.

Когда допрашиваемые уже не могли сопротивляться, им подсовывали протоколы на подпись.

Константин Федорович Телегин

В ноябре пятьдесят первого Военная коллегия Верховного Суда рассмотрела дело Телегина, но на суде он отказался от вынужденных показаний, дело вернули на доследование, а повторный суд в марте пятьдесят второго дал ему полных двадцать пять лет. Реабилитировали Телегина только в июле пятьдесят третьего, уже после ухода Сталина, но сломанное здоровье и потерянные годы ему, понятно, никто не вернул. Эшелоны же с чужим добром к тому времени давно прибыли в Москву.

Тем временем бриллиантовая диадема лежала себе в подмосковном чернозёме, и, казалось бы, о ней можно было спокойно забыть. Но забыть не давали.

В Брюсселе о пропавшей короне помнили очень хорошо. Королева Елизавета Бельгийская, женщина с характером (западные газетчики прозвали её «Красной королевой» за визиты в социалистические страны и дружбу с Москвой), расставаться с фамильной драгоценностью не собиралась.

В первые послевоенные годы бельгийцам было не до розысков, сын Елизаветы, Леопольд III, сотрудничал с оккупантами, и скандал с его отречением занимал страну куда больше, чем судьба ювелирных украшений.

Но к середине пятидесятых настроения переменились, и возвращение диадемы сделалось для бельгийского двора вопросом фамильной гордости.

Помощь пришла оттуда, откуда её меньше всего ждали. Дафна Парк (впоследствии баронесса), числившаяся вторым секретарём британского посольства в Москве, а на деле работавшая на разведку МИ-6 (газеты потом назовут её «Джеймсом Бондом в юбке», и это будет недалеко от истины), проделала блестящую штуку.

Она сняла трубку, набрала номер бельгийского посольства и довольно громко сообщила знакомому дипломату, что ей достоверно известно, где находится пропавшая корона, а супругу генерала Серова недавно якобы видели в этой самой диадеме на вечернем спектакле в Большом.

Семья Серова

Уж не знаю, читатель, была ли Вера Ивановна Серова настолько дерзкой щеголихой, чтобы красоваться в чужой короне перед московской публикой (я, признаться, в этом сильно сомневаюсь), но баронесса Парк отлично знала, что каждое слово, произнесённое по её телефону, записывается на Лубянке. Она рассчитывала, что запись окажется в Кремле раньше, чем высохнут чернила на протоколе перехвата, и не ошиблась.

Хрущёв, получив сведения, пришёл в ярость. Надо сказать, что к этому моменту компромат на Серова копился давно и с разных сторон. Досье на него завёл ещё министр госбезопасности Абакумов и передал по наследству, а Дудоров с подачи Хрущёва собрал новые материалы, которые легли на стол председателю Комитета партийного контроля Швернику.

Дудоров даже привёз лично Хрущёву личное дело отца Серова, обнаруженное в архивах Вологды, и выяснилось, что Серов-старший служил «старшим офицером конного урядника полицейской стражи» в Кадомской тюрьме для политических заключённых, а сын это от партии всю жизнь скрывал.

— Как можно допускать такое положение, - говорил Дудоров Хрущёву, - когда папаша двенадцать лет творил расправы над политзаключёнными, а его сын возглавляет Комитет государственной безопасности?

Хрущёв выслушал, забрал дело и молча положил в стол. Выяснилось потом, что Серов приходился Хрущёву сватом, и родственные чувства оказались для Никиты Сергеевича превыше всего. Или почти всего, потому что с бриллиантовой диадемой вышла иная история.

Хрущёв и Серов в годы Великой Отечественной

В последний день пятьдесят восьмого года, тридцать первого декабря, Шверник положил на стол Хрущёву документ, от которого уже нельзя было отмахнуться. Записка называлась «О фактах преступной деятельности Серова» и подробно перечисляла всё, от рейхсбанковской валюты и берлинских ценностей до эшелонов с чужим имуществом и злополучной диадемы.

Тут уж и родственные чувства не спасли.

А корона к тому моменту, по всей видимости, уже вернулась к хозяйке. Весной пятьдесят восьмого бельгийская королева Елизавета прилетела в Москву, как почётная гостья Международного конкурса имени Чайковского (что характерно, Ворошилов пригласил её лично).

По версии историка Соколова, именно тогда диадему передали бельгийской стороне, а обе стороны договорились об этом молчать. Бельгийцам не хотелось объяснять, как их корона оказалась в руках нацистов (вопрос Леопольда по-прежнему многих волновал), а Москве и подавно было незачем рассказывать миру, что первый председатель КГБ хранил чужую корону в огороде.

Два года спустя, в 1960-м, на свадьбе своего внука, молодого короля Бодуэна, восьмидесятичетырёхлетняя Елизавета вышла к гостям в бриллиантовой диадеме, которую никто не видел на ней последние два десятилетия.

Газеты восхищались, публика аплодировала, и ни одна живая душа не спросила, где побывала эта корона между сороковым и шестидесятым годом. Когда же Соколов, расследуя эту историю, спросил самого Серова о короне, тот буркнул: «Корону вернули? Вернули».

И больше не произнёс ни слова.

Для Серова бриллиантовая история стала началом долгого и неостановимого падения.

Серов

В декабре пятьдесят восьмого его пересадили из кресла председателя КГБ в кабинет попроще, начальником военной разведки, ГРУ. Понижение бросалось в глаза, хотя обставили его вежливо, «с сохранением материального содержания».

Ивашутин, сменивший его позже в ГРУ, говорил, что «Серова сняли не только из-за Пеньковского. За ним были и другие «прошлые дела», которые могли подорвать авторитет Хрущёва».

В феврале шестьдесят третьего Серова сняли с должности, в марте содрали генеральские звёзды (из генерала армии он стал генерал-майором) и отобрали Золотую Звезду Героя.

А через два года, в шестьдесят пятом, исключили из партии «за нарушение социалистической законности и использование служебного положения в личных целях».

Оставшиеся двадцать пять лет Иван Александрович прожил в тишине и забвении. Лето 1990 года стало для него последним, до восемьдесят пятого дня рождения оставалось всего два месяца. Ни реабилитации, ни партийного билета вернуть ему так и не удалось, а о Золотой Звезде и говорить нечего.

А вот финал этой истории оказался не менее интересным.

В 2012 году внучка Серова, Вера, затеяла ремонт на дедовой даче в Архангельском. Когда рабочие ломали стену гаража, в кирпичной кладке обнаружились два старых чемодана, набитых рукописями, дневниками и блокнотами.

Оказалось, бывший председатель КГБ тайно вёл дневники с тридцать девятого года и после отставки переработал их в мемуары, которые замуровал в стену от бывших коллег. КГБ после его ухода провёл негласный обыск дачи, но действовал так топорно, что даже не вскрыл обшивку стен.

Бриллиантовую корону генерал не сберёг, а тайные записки сохранил. Вот она, судьба чекиста: чужое добро отобрали, а собственные секреты пережили и хозяина, и его контору.

Чтo нaшли в зaкoлoчeннoм шкaфу чepeз 8 мecяцeв пocлe иcчeзнoвeния 20-лeтнeй Oльги

 


Чтo нaшли в зaкoлoчeннoм шкaфу чepeз 8 мecяцeв пocлe иcчeзнoвeния 20-лeтнeй Oльги

История исчезновения Ольги Ольховской

В декабре 2015 года в Симферополе пропала двадцатилетняя Ольга Ольховская. Просто вышла из дома ночью — и как в воду канула. Восемь месяцев её искали всем городом. Восемь месяцев родные не знали покоя, обходя каждый двор, каждую подворотню. А разгадка была совсем рядом, буквально в нескольких сотнях метров от дома. Но какая разгадка...

Та декабрьская ночь началась вполне обычно. Оля сходила в кино с Сергеем, своим молодым человеком, вернулась домой около одиннадцати вечера. Кинула маме на ходу: «Я к подруге, останусь с ночёвкой» — и выскочила за дверь. Взяла только телефон, накинула пуховик. Сумку и бумажник оставила дома. Ну, думала мать, молодёжь… Что тут такого?


Последний вечер

Оля действительно пришла к подруге Ульяне на улицу Таврическую — идти-то минут десять. Сели на кухне, пили чай, болтали о своём, девичьем. Ульянин муж с детьми уже спали в соседней комнате. Время летело незаметно, а Оля то и дело поглядывала в телефон, с кем-то переписывалась. С кем — так и не сказала. Может, с Сергеем, а может, с кем-то ещё. Кто теперь узнает?

К четырём утра Ульяна зевнула: «Давай уже спать, договорим завтра». Но Оля вдруг заявила, что пойдёт домой. Подруга удивилась — на дворе ночь, темень, небезопасно же. Уговаривала остаться, говорила, что через пару часов рассветёт. Но Ольга уперлась: «Дойти тут недалеко». И ушла в ночь. Больше её никто не видел.

Утром родители забили тревогу. Дочери нет ни дома, ни у знакомых. Телефон молчит — то гудки, то «абонент недоступен». Отец обзвонил всех друзей. Сергей тоже ничего не знал. Стало ясно: Оля исчезла бесследно.

Когда надежда тает

Сначала искали сами — расклеивали листовки, опрашивали прохожих, обходили соседей. Всё бесполезно. Через три дня, когда надежда найти дочь без полиции начала улетучиваться, родители обратились к силовикам. Подключились волонтёры, кинологи с собаками проверяли дворы и чердаки. Казалось, весь Симферополь только и говорил об этой пропаже. Но время шло, а зацепок не было.

Появилась версия, будто бывшая начальница Оли видела её на рынке около девяти утра 12 декабря. Но доказать не смогли. Родители недоумевали: неужели пять часов она бродила по городу, а потом просто растворилась в воздухе?

Первым под подозрение попал Сергей, молодой человек Оли. Но у него оказалось железное алиби, да и сам он рвал и метал, помогая в поисках. Следующими стали Ульяна с мужем. Тут выяснилась странность: в первых показаниях Ульяна говорила, что муж был в командировке, потому не смогла проводить подругу. На деле муж был дома, просто спал. Зачем солгали? Объяснили: боялись выглядеть замешанными, не хотели проблем.

А потом Ульяна вспомнила ещё кое-что. После ухода Оля ей позвонила. Звонок был коротким, секунд десять-пятнадцать. В трубке слышались только шумы, шорохи, что-то вроде тяжёлого дыхания. Ульяна почему-то не придала этому значения и никому не сказала. Возможно, испугалась. А может, просто не поняла серьёзности. Но время было упущено, и это ещё сильнее запутало дело.

В тупике

Проверяли версию ухода из жизни. Но никто из близких не верил в это. Да, Оля публиковала порой мрачноватые посты, но не выглядела угнетённой. Наоборот — мечтала о простых радостях: сменить работу, съездить отдохнуть. Полиция не стала серьёзно рассматривать эту версию.

Прошла зима, весна, наступило лето 2016-го. Поиски зашли в тупик. Следствие топталось на месте. Горожане постепенно переставали говорить об исчезновении — не было новых подробностей. Родители, не зная, к кому обратиться, пошли даже к экстрасенсам. Одни говорили, что Оля жива и уехала далеко. Другие утверждали, что погибла. Родные признавались: верили с трудом, но хватались за любую ниточку. Вышло лишь зря потраченные деньги и нервы.

Никто не знал, что произошло с Олей. И многие уже начали понимать: шансы найти её живой почти нулевые.

Страшная находка

В конце лета 2016-го на продовольственном складе, что в нескольких сотнях метров от дома Ольховских, случилась кровавая история. Там работал сторож Алексей Башко, 29 лет, ранее судимый. После празднования рождения ребёнка напарника они изрядно выпили и поссорились. Алексей схватил молоток и в приступе агрессии избил коллегу до полусмерти, затащил его в дальнюю коморку склада.

Когда пришла жена пострадавшего, Алексей встретил её зловещей фразой: «Его нет. Совсем нет». По некоторым данным, потянулся за ножом. Женщину спасло только то, что Башко еле стоял на ногах от выпитого. Она выбежала, закричала. Прибежали прохожие, вызвали полицию. Алексея задержали, а избитого охранника отправили в больницу.

Эта история сама по себе тянула на громкий криминал. Но получила ещё более страшное продолжение. Родственники Ольги обратились к полиции: «Проверьте, не связан ли этот человек с исчезновением нашей дочери? Ведь база совсем рядом с нами». Скорее всего, это была просто догадка. Но полиция прислушалась.

Оперативники обыскали склад. В дальней комнате нашли странный шкаф с заколоченными дверцами. Вскрыли — и замерли. Внутри лежали плотно завязанные полиэтиленовые пакеты. А в них... человеческие останки.

Правда, которую невозможно принять

Экспертиза ДНК подтвердила страшное: это Ольга Ольховская. Девушка, которую восемь месяцев считали пропавшей, всё это время лежала на складе. Буквально в нескольких сотнях метров от родного дома. Рядом. Совсем рядом.

Экспертиза показала следы насилия и что смерть наступила от удушения. Единственным подозреваемым был Алексей Башко. На допросе он сознался.

Выяснилось: Башко — человек с тёмным прошлым. Родился в 1987-м в Белгородском районе. В детстве лишился отца при трагических обстоятельствах — тот застрелил соседку, а потом покончил с собой. Мальчик рос в обстановке, далёкой от благополучия. Занимался боксом, имел вспыльчивый характер, рано начал пить и курить. Крутился в сомнительных компаниях, периодически попадал в тюрьму за разбои и грабежи. После последней отсидки приехал в Симферополь и устроился сторожем.

Самым пугающим стало другое. Когда мама Оли обходила все места, пытаясь узнать, не видел ли кто-то пропавшую дочь, она заходила и на эту базу. Вручила Алексею листовку с фото: «Помогите, может, вы видели эту девушку?». И Башко забрал листовку. Повесил у себя на стене рядом со спортивными грамотами. Как трофей.

Родные Оли называли это издевательством. Он словно радовался, зная, что девушка с фотографии уже мертва и спрятана в его шкафу.

Приговор

На суде Башко пояснил, что в ту декабрьскую ночь 2015-го столкнулся с Ольгой на улице. Возможно, она просто шла мимо базы по дороге домой. Он «спонтанно» решил совершить нападение и «очень жалеет». Впрочем, сожаления выглядели крайне неубедительно. Ни слёз, ни настоящего раскаяния. Когда ему дали слово, он лишь произнёс что-то вроде: «Жаль, что вышло вот так».

Прокурор требовал максимального наказания — 15 лет колонии строгого режима. Больше по соответствующим статьям было нельзя. Суд назначил 15 лет.

Родные девушки потом говорили журналистам: «Вот смотрите, сейчас ему 29, а к 45 годам он выйдет. А нашу Олю уже никогда не вернёшь». Это звучало горько и тяжело. Потому что никакой тюремный срок не искупит потерю дочери.

То, что осталось

Семья Ольховских жила на улице Краснознамённой, в районе, который многие называли тихим и спокойным. Родители, старший брат и сестра — нормальная благополучная семья без громких скандалов. Оля родилась 28 ноября 1995 года, училась в обычной школе. Подруги вспоминали её звонкий смех, который заражал всех вокруг.

После школы она пробовала учиться в колледже, но быстро поняла — не её путь. Пошла работать, чтобы зарабатывать собственные деньги. Сначала торговала на рынке, потом устроилась диспетчером в такси. От коллег получала только положительные отзывы.

Вскоре познакомилась с Сергеем, 22-летним парнем, который буквально потерял голову от новой знакомой. Долго ухаживал, приглашал в кино, водил в кафе. Оля согласилась встречаться, но по-настоящему близких чувств, похоже, не испытывала. Не отталкивала, но и не торопилась делать шаг вперёд. Так они и встречались к концу 2015-го — не ссорясь, но и не двигаясь к свадьбе.

Когда у человека пропадает близкий, пока есть шанс найти его живым, внутри живёт хоть какая-то надежда. Но в случае с Ольгой правда оказалась чудовищной. Узнав, что всё произошло буквально у них под боком, что Башко продолжал спокойно ходить по складу, общаться с людьми, многие местные жители испытали и страх, и отвращение.

Для семьи Ольховских всё обернулось многомесячными мучениями, а потом окончательным крахом надежд. Отец и брат Оли рассказывали, что в течение восьми месяцев едва спали, постоянно искали зацепки, обращались к людям, старались не падать духом. Но реальность оказалась безжалостной.

Все её друзья и знакомые были потрясены. Ольга не была склонна к общению с криминальными элементами, не влезала в сомнительные конфликты. И тут внезапно попала под руку человека, у которого не было ни тормозов, ни совести. Совершенно случайная встреча на улице оборвала её жизнь.

Сама Ольга, по словам знакомых, не считала, что прогулка ночью может закончиться трагедией. Вот только преступнику всё равно, считаете вы себя в безопасности или нет. Он просто ждёт момента.
Подписаться на: Комментарии (Atom)