Бpocил жeну paди дpугa и пpoжил c ним 35 лeт: cтpaннaя любoвь aктepa Кoлтaкoвa

 


Бpocил жeну paди дpугa и пpoжил c ним 35 лeт: cтpaннaя любoвь aктepa Кoлтaкoвa

Актер, которого боготворили женщины, выбрал не их, а скромного студента, и не прогадал — они спали на одной кровати и делили всё пополам до самого конца.

Сергей Колтаков был человеком-загадкой. Когда он входил в комнату, воздух будто наэлектризовывался. Резкий, циничный, с пронзительным взглядом — он не был удобным ни для режиссеров, ни для женщин.

Говорили, что у него сложный характер, но правда оказалась проще и одновременно сложнее: он просто искал не страсть, а родственную душу. И нашел её не в жене, а в друге, с которым не расставался 35 лет.

Мятеж против отцовских правил

Всё началось с бунта. Отец Колтакова — военный, привыкший к дисциплине, — видел сына исключительно в погонах. Но Сергей, выросший без отцовской ласки (они виделись урывками), выбрал театр. Это был вызов: «Я не пойду по вашей стезе».


Судьба словно проверяла его на прочность. Когда отец всё же решил помочь и дал сыну рекомендательное письмо к самому Василию Шукшину, Сергей его… потерял. То ли случайно, то ли намеренно. Вместо того чтобы использовать связи, он уехал в Саратов, разочаровался в местных педагогах и в итоге своим умом поступил в ГИТИС. Он привык всего добиваться сам, без скидок и протекций.

Семья, которая не прижилась

В институте он встретил Наталью. Студенческий брак, нищета, разбитые надежды — классика жанра. Когда Наталья забеременела, Колтаков повел себя не как богемный юноша, а как настоящий мужчина: пообещал, что прокормит семью. И сдержал слово. Его взяли в Театр Маяковского, пошли роли в кино, семья получила квартиру.

Сергей Колтаков с женой и дочкой

Казалось бы, живи и радуйся. Родилась дочка Анастасия. Но клетка семейного быта оказалась для свободолюбивого Сергея слишком тесной. Постоянные скандалы, творческие метания, тяжелый характер — и брак рухнул. Колтаков собрал вещи и ушел в общежитие.

Как ни странно, именно развод помирил их. Наталья вышла замуж во второй раз, а Сергей стал «воскресным папой». Они сохранили тепло, которое не смогли уберечь в браке, и остались близкими людьми на всю жизнь.

Сосед, ставший судьбой

Очередная попытка построить нормальную семью тоже провалилась. И тут в жизнь Колтакова вошел Николай Стоцкий — тихий, скромный студент, которого подселили в соседнюю комнату общежития. Встреча, которая могла закончиться дележкой квадратных метров, превратилась в разговор до утра.

Сергей Колтаков и Николай Стоцкий

Николай оказался полной противоположностью Сергея. Там, где Колтаков взрывался, Стоцкий молчал. Где Колтаков метался, Стоцкий был опорой. Они стали не просто друзьями — они стали друг другу семьей.

В 1987 году два холостяка, обжегшиеся на любви, приняли решение: они будут жить вместе. Вдвоем. Потому что дружба, в отличие от любви, не предает и не остывает.

Куры, огурцы и черногорский рай

Друзья купили дом в деревне у вдовы знаменитого актера Андрея Попова. Городские жители, они с головой ушли в сельское хозяйство: завели кур, гусей, посадили огород. Друзья, знавшие Колтакова по суровым ролям, не могли поверить своим глазам, когда видели его закатывающим банки с огурцами или копающимся на грядках.


Их жизнь была похожа на авантюрный роман. Могли улететь в Австралию на месяц, а зависнуть там на четыре, оставшись без денег. Когда в лихие 90-е Сергей отправил дочь и очередную возлюбленную в США, сам он получить грин-карту не смог. А точнее — не захотел. Потому что Николаю визу не дали. Колтаков наотрез отказался уезжать без друга. Родина или чужбина? Выбор был очевиден: только вместе.

Их дом всегда был полон гостей. Бывшие жены приезжали с новыми мужьями, друзья ночевали на диванах, звучали песни (Сергей писал стихи, Николай — музыку). А потом они купили дом в Черногории — тоже на двоих. Это был их личный мир, где не было места ревности и штампам в паспорте.

Успеть до финала

Николай всегда следил за здоровьем Сергея, заставлял ходить по врачам. Они проходили чекапы дважды в год, но болезнь оказалась хитрее. В сентябре 2020 года Колтаков сгорел за считаные недели. Он так и не успел попрощаться с дочерью Анастасией, которая жила в Америке.


Николай остался один в их общем доме. Теперь его миссия — сохранить всё, что написал и создал Сергей: стихи, прозу, мысли. Это его долг перед человеком, с которым они прожили 35 лет под одной крышей.

История Колтакова — это не трагедия одиночки, а гимн той самой преданности, которую многие ищут, но находят редко. Просто однажды два человека решили, что никогда не бросят друг друга в беде. И сдержали слово.

«Oн умoлял нe бpocaть eгo, нo oнa вce paвнo выбpaлa Миpoнoвa»: тaйнa тpeх пиceм, 46 лeт paзницы и нecлoмлeннaя Кэт

 


«Oн умoлял нe бpocaть eгo, нo oнa вce paвнo выбpaлa Миpoнoвa»: тaйнa тpeх пиceм, 46 лeт paзницы и нecлoмлeннaя Кэт

Она появилась в Театре Сатиры тихо, почти незаметно. Коллеги косились: слишком правильная, слишком воспитанная, слишком интеллигентная для этой богемной среды. За глаза называли «синим чулком», шептались за кулисами. А она просто приходила, играла свои роли и уходила домой. Ни интриг, ни романов, ни скандалов.

Но за этой внешней неприступностью скрывалась история, о которой в театральной Москве ходили легенды. 68-летний режиссер, влюбленный в 22-летнюю актрису. Письма, написанные перед смертью. И та самая радистка Кэт, которую полюбила вся страна, но которая так и не смогла удержать свое собственное счастье.

Девочка из хорошей семьи

Катя Градова родилась в октябре 1946 года в семье, где слово «надо» значило больше, чем «хочу». Отец — Георгий Александрович Градов, известный архитектор, доктор наук, в войну командовавший саперным подразделением. Мать — Раиса Ивановна, актриса Театра Гоголя.


В их квартире по ночам горели два огонька. Под одним, холодноватым от настольной лампы, отец работал над проектами. Под другим, теплым, мама вышивала или вязала после спектакля. А маленькая Катя спала, даже не подозревая, какая судьба ее ждет.

— Вставай, уже семь часов, — будила мама. — Сначала немецкий, потом завтрак, потом музыка.

— Можно я еще пять минут?

— Нельзя. Порядок есть порядок.

Так и жили. В четыре года Катя бегло читала по-немецки. В семь начала учить английский. Каждое утро — гаммы на фортепиано, каждые выходные — учитель рисования. Никаких поблажек, никаких «не хочу».

Когда Кате исполнилось двенадцать, родители разошлись. Девочка осталась с матерью, но отца не забывала. До самой его смерти она приезжала, привозила книги, делилась новостями. Он гордился ею, хотя редко это показывал.

Почему она не хотела быть актрисой

Казалось бы, дочь актрисы, выросшая за кулисами, должна была мечтать о сцене с пеленок. Но Катя, наблюдая за матерью, видела не магию театра, а изнанку.

— Мам, зачем ты так мучаешься? — спросила она однажды, глядя, как Раиса Ивановна после спектакля с трудом расстегивает платье.

— Это не мука, Катенька, — улыбнулась мать. — Это просто другая сторона любви.

— Но ты же устаешь.

— Папа тоже устает. Любая профессия требует платы. Главное — понимать, готов ли ты ее платить.


Катя решила, что не готова. После школы поступила в Институт иностранных языков. Спокойно, надежно, предсказуемо. Но через год поняла: задыхается. Все эти немецкие глаголы, английские времена — они не греют. А театр, который она видела изнанкой, манил своей правдой.

Она пришла в Школу-студию МХАТа не по детской памяти, а вопреки своему страху. И поступила легко, словно всегда там была.

Странная связь, о которой шептались

На втором курсе Катя получила роль Негиной в «Талантах и поклонниках» на сцене Театра Маяковского. Для студентки — невероятный взлет. За кулисами сразу поползли слухи: девочке покровительствует сам главреж Максим Штраух.

Ему было 68. Ей — 22. Разница в 46 лет, которая в театральной среде мгновенно стала предметом пересудов.

На самом деле всё началось с болезни жены Штрауха — актрисы Юдифи Глизер. Катя просто помогала ухаживать за ней. Приносила лекарства, сидела вечерами, разговаривала. Когда Юдифь умерла, Штраух остался один в огромной пустой квартире.

— Катенька, — голос пожилого мужчины дрожал, — мне нужно поговорить.

— Я слушаю, Максим Максимович.

Он отвернулся, поправляя очки:

— Квартира теперь слишком пустая. Ты знаешь, где что лежит. Как Юдифь...

— Вы предлагаете?..

— Не подумай ничего такого! — перебил он. — Просто напомнить старику принять лекарства. И репетировать удобнее — не надо тебя провожать по ночам.

Она вспомнила, как неделю назад нашла его спящим в кресле с фотографией жены в руках. И согласилась.

— Хорошо. Но только до конца сезона.

Это странное сожительство продлилось около года. Что там происходило на самом деле — никто не знает. Сама Градова никогда это не комментировала. Но факт остается фактом: когда она получила приглашение в Театр Сатиры и ушла, Штраух воспринял это как предательство.


Старик метался по квартире, перебирал оставленные ею вещи. В театре замечали, как он подолгу стоял за кулисами, будто ждал ее возвращения.

А когда до него дошли слухи о свадьбе Градовой с Мироновым, он попытался вмешаться. Звонил, писал письма, убеждал, что она совершает ошибку. В день бракосочетания прислал огромный букет белых роз — точно таких же, какие когда-то дарил своей покойной жене.

Три письма, о которых молчат

Через два года Штраух умер. Перед смертью он оставил три конверта. Первый — для дирекции театра с просьбой не включать траурную музыку на похоронах. Второй — в гранитную мастерскую, где заранее заказал памятник (деньги потом таинственно исчезли). Третий — для Градовой.

Музыку на похоронах все-таки включили. Памятник поставили только через несколько лет. А о том, что было в письме Кате, не узнал никто. Она унесла этот секрет с собой.

Чужая среди своих

В Театре Сатиры Градова сразу стала белой вороной. Рядом с яркими, раскованными актрисами она выглядела гимназисткой, случайно залетевшей в дурную компанию. Тихая, с безупречными манерами, в скромных платьях.

— Синий чулок, — фыркали за спиной.

— Зачем она вообще в театр пришла?

Но чем больше ее пытались задеть, тем яснее становилось: эта девушка не прогибается. Сплетни скатывались с нее, как вода. Она не ввязывалась в склоки, не отвечала на колкости, просто играла.


Через два года главреж Валентин Плучек неожиданно доверил ей главную роль в спектакле «Маленькие комедии большого дома». Коллеги недоумевали: как эта тихоня сыграет страстную любовь?

А она выходила на сцену — и случалось чудо. Театральные старожилы до сих пор вспоминают: в кино Градова была талантливой актрисой, но в театре становилась гениальной. Та неуловимая магия, которую кинопленка не могла поймать, здесь, на сцене, прожигала зал насквозь.

Случайная Кэт

В кино она попала случайно. Пришла на пробы к Станиславу Ростоцкому — мечтала о роли в «А зори здесь тихие». А в соседнем павильоне снимали «Семнадцать мгновений весны».

— Простите, вы актриса? — окликнула ее ассистентка Лиозновой.

— Да, но я пробуюсь у Ростоцкого...

— Вы именно та, кто нам нужен! Пойдемте, всего пять минут!


В павильоне Татьяна Лиознова подняла глаза от сценария, посмотрела на растерянную девушку и замерла. Перед ней стояла не актриса, а готовая радистка Кэт — хрупкая, с внутренним стержнем, с той самой «стальной мягкостью» в глазах.

— Боже, — тихо сказала Лиознова. — Где вы ее откопали? Начинаем репетицию. Сейчас же.

Так Градова стала Кэт. И вошла в историю советского кино.

Сирень, клубника и Андрей Миронов

На второй день съемок в ее жизни ворвался Миронов. С охапкой сирени (сломанной на маминой даче) и банкой клубники в сахаре (ради которой он, видимо, перебрал все грядки). Охранники не хотели пускать его в павильон, пока он не заорал на весь коридор:

— Я жених Кати!

Потом она вспоминала этот момент: как он стоял, смущенный, с обломанными ветками и банкой, и улыбался своей знаменитой улыбкой. А она уже знала — пропала.

Мария Миронова, свекровь, приняла невестку сразу. Наверное, увидела в ней то, чего не хватало самому Андрею: спокойствие, надежность, внутренний стержень. Через неделю они подали заявление, а вскоре родилась Маша.

Мечты о большой семье и жестокая реальность

Миронов обожал жену, но его любовь была странной. Он мечтал об идеальной семье: большой дом, дети, Катя у плиты. Он возвращается с гастролей, а она его ждет. И никакой сцены, потому что «два актера в одной семье — это абсурд».

Но Катя не собиралась бросать театр. Она продолжала играть, и каждый ее выход на сцену Миронов воспринимал как личное поражение. Устраивал сцены из-за букетов от поклонников, ревновал к затянувшимся репетициям, бесился от того, что зрители обожают ее Кэт.

Особенно его раздражало, что этот образ он считал «случайной удачей». Мол, повезло девочке. А она просто выходила и играла.

— Ты должна выбирать, — говорил он.

— Я выбираю тебя. Но и театр тоже.

— Так не бывает.

— У нас — бывает.

Не бывает. Когда его измены перестали быть секретом, Катя собрала вещи и ушла. Без скандалов, без истерик, без публичных разборок. Просто взяла дочь и уехала.

Звонки свекрови и табличка на стене

Мария Владимировна осаждала ее телефон:
— Он же сгинет без тебя! — рыдала в трубку обычно сдержанная актриса.

Градова молчала. Она знала: Андрей уже давно «сгинул» — не в бытовом смысле, а в бесконечных романах, гастролях, попытках заглушить пустоту.

приемный сын Градовой

Последнюю попытку вернуть жену Миронов предпринял с театральным жестом. Принес в их бывшую квартиру ресторанную табличку «Просьба место не занимать» и прибил к стене.

— Здесь с тобой никто не будет жить, — сказал он.

И ошибся лишь отчасти. Место действительно осталось пустым. Но не потому, что Катя ждала его возвращения. Просто никто другой не смог занять то пространство, где когда-то жил Андрей.

Они сохранили странные отношения — ни враги, ни друзья, ни бывшие супруги. Просто коллеги. Он приходил к Маше, они пили чай на кухне, обсуждали спектакли. Градова видела, как он смотрит на фотографии их прошлой жизни, но делала вид, что не замечает.

Через год Миронов женился на Ларисе Голубкиной. Градова осталась одна.

Возвращение и уход

После развода она сыграла свои лучшие роли. Воровку Волокушину в «Месте встречи изменить нельзя» — жесткую, дерзкую, с тем же «градовским» надломом. Бэрил Стэплтон в «Собаке Баскервилей» — аристократичную, холодную, но с такой беззащитностью внутри, что зрители сопереживали даже отрицательной героине.


А в 1987 году грянуло. Смерть Миронова на гастролях в Риге. И собственная болезнь. Театр, где каждый уголок напоминал о прошлом, стал невыносим. Градова ушла тихо, без объяснений. Просто перестала приходить.

Она поселилась во владимирской глубинке, в деревенском доме с резными ставнями. Вместо сцены — тишина, вместо аплодисментов — молитвы в полуразрушенной сельской церкви. Но покой не означал бездействия. Организовала благотворительный фонд, возила продукты старикам, находила спонсоров для детдомов. Окончила богословский институт, учила деревенских детей «Живому слову» через притчи и историю.

Физик-ядерщик и приемный сын

В Оптиной пустыни, куда Градова приехала паломницей, она встретила Игоря Тимофеева. Физик-ядерщик, моложе ее на пятнадцать лет. Их объединило нечто большее, чем возраст: вера и понимание жизни.

Они поженились в 1991 году без шума и пышности. Поставили икону, пригласили двух свидетелей. И прожили вместе двадцать лет.

Когда взяли из детдома трудного подростка Лешу, многие качали головами. Но Градова, знавшая толк в перевоплощениях, на этот раз играла только одну роль — любящей матери. Без дублей, без зрителей, без аплодисментов.

С Лешей было трудно: побеги, ссоры, примирения. Но это была настоящая жизнь. Та, о которой когда-то мечтал Миронов, но построить которую смог только скромный физик-ядерщик.

Когда внук Андрей (сын Маши Мироновой) объявил бабушке о поступлении в театральный, она тяжело вздохнула, но отговаривать не стала. А Леша выбрал другую профессию — стал шеф-поваром московского ресторана.

Последние дни

В феврале 2021 года Екатерину Георгиевну госпитализировали с высоким давлением. Из больницы она уже не вышла. Инсульт. 74 года.

В деревенском доме еще долго находили следы ее доброты: завернутые в бумагу лекарства для соседских старушек, детские книжки с пометками, аккуратные свертки для нуждающихся. Эти простые вещи говорили о ней больше, чем любые слова.


Она оставила после себя дочь Марию Миронову, внука Андрея, приемного сына Лешу и тайну трех писем. И ту самую радистку Кэт, которая до сих пор живет в памяти миллионов.

P.S.

О чем Максим Штраух написал в том последнем письме? Может, просил прощения. Может, объяснял свои чувства. А может, просто желал счастья. Мы никогда не узнаем. Градова унесла этот секрет с собой — как уносила все, что считала личным.

На ее могиле на Ваганьковском кладбище всегда есть цветы. Кто-то кладет розы, кто-то полевые ромашки. И только старые театралы, проходя мимо, шепчут: «Спасибо, Кэт».

"Ecли выйду — Чикaтилo вaм peбeнкoм пoкaжeтcя". Иcтopия мaньякa, кoтopoгo мoгли cпacти?

 


"Ecли выйду — Чикaтилo вaм peбeнкoм пoкaжeтcя". Иcтopия мaньякa, кoтopoгo мoгли cпacти?

Роман Емельянцев родился в 1979 году в городе Шахты Ростовской области. Его появлению предшествовала трагическая история: пятеро предыдущих детей этой семьи умерли в родах. Казалось, долгожданный ребенок должен был стать радостью, но с первых лет жизни Роман столкнулся с жестокостью и непониманием.

Отец - суровый, замкнутый мужчина, не выпускавший из рук бутылку, видел в сыне не продолжателя рода, а объект для излияния собственной агрессии. В 9 лет Роман получил серьезную черепно-мозговую травму - по его словам, отец толкнул его, и он ударился головой о бетонный пол.


Эта травма стала переломным моментом. Психиатры впоследствии отмечали, что именно после нее в поведении мальчика начались резкие изменения. Он практически не общался со сверстниками, зато проявлял нездоровый интерес к животным - ловил щенков, ежей и издевался над ними, получая какое-то болезненное удовлетворение.

Осознавая надвигающуюся опасность, двенадцатилетний Роман сам обратился за помощью. Вместе с матерью он приехал в Ростов-на-Дону к знаменитому психиатру Александру Бухановскому - человеку, который ранее помог в расследовании дела Чикатило.

Бухановский вел с мальчиком длительную работу. Роман искренне хотел измениться, подробно рассказывал о своих мыслях и фантазиях. Казалось, терапия дает результат: к совершеннолетию молодой человек обзавелся друзьями, поступил в Ростовский государственный университет на экономический факультет, даже завел отношения с девушкой.


Но жизненные трудности разрушили эту хрупкую стабильность. После окончания университета Роман не смог устроиться на престижную работу, его оставила девушка. Накопившаяся агрессия потребовала выхода.

Первой жертвой стала пожилая бездомная женщина на кладбище. Затем - семилетний Миша Щепкин. Расследование осложнялось тем, что первоначально в убийстве ребенка обвинили его собственного отца Александра Расщепа, который был осужден на 12 лет.

Следующей жертвой стал пятилетний мальчик. На этот раз преступника заметили соседи, что и привело к его задержанию. Во время допроса Емельянцев подробно и хладнокровно рассказывал о совершенных преступлениях.


Судебно-психиатрическая экспертиза признала его вменяемым. В 2004 году он был приговорен к 15 годам строгого режима. В 2008 году срок был увеличен до 25 лет - с учетом новых эпизодов.

Александр Бухановский, комментируя этот случай, утверждал, что если бы лечение не было прервано, возможно, трагедии удалось бы избежать. Сам Емельянцев в одном из интервью заявлял: «Если я выйду, Чикатило покажется ребенком».
Эмпатия отсутствует

Фраза "Чикатило покажется ребенком" - это не просто бравада преступника, а сигнал изуродованной психики, симптома глубокого патологического нарушения. Психиатры называют это состояние диссоциальным расстройством личности с элементами садистского расстройства, когда человек полностью утрачивает способность к эмпатии и воспринимает других как объекты для манипуляций.


Емельянцев, скорее всего, видел в своих потенциальных будущих жертвах не живых существ, а некие абстрактные проекции собственных травм и нереализованных комплексов. Его угроза - это демонстрация того глубинного насилия, которое накапливалось годами: от жестокого отцовского воспитания до системных психологических травм детства.

Он позиционировал себя как существо, превосходящее даже известных серийных убийц, что указывает на тяжелейшую форму нарциссического расстройства с элементами садизма.

Примечательно, что даже в процессе лечения у Бухановского Роман детально описывал свои темные фантазии, но никогда не испытывал и доли раскаяния. Его заявление - это не просто угроза, это манифест человека, который полностью утратил грань между добром и злом, для которого убийство стало формой самореализации и единственным способом почувствовать собственную значимость. В его психике преступление трансформировалось из запретного действия в некий перформативный акт самоутверждения.

Говорят, что содержание таких личностей экономически выгодно, чем высшая мера.

- Изучение таких личностей помогает:

- Предотвращать подобные преступления

- Разрабатывать методы профилактики

- Понимать механизмы формирования криминального поведения

- Создавать эффективные программы реабилитации

При содержании

- Полная изоляция от общества

- Невозможность причинить вред другим

- Минимальные условия содержания

- Трудотерапия в местах заключения

Выгода

- Каждый такой случай - это "кейс" для психиатров, криминалистов

- Возможность изучения причин девиантного поведения

- Разработка методик диагностики и предупреждения

- Содержание дешевле, чем последствия нераскрытых преступлений

Но лично я, не согласен.

Coчинил гимн пoкoлeния 60-ых c пoхмeлья нa зaднeм cидeньe тaкcи. Пoчeму жизнь cцeнapиcтa и пoэтa Гeннaдия Шпaликoвa oбopвaлacь в 37 лeт

 

Геннадий Шпаликов

Coчинил гимн пoкoлeния 60-ых c пoхмeлья нa зaднeм cидeньe тaкcи. Пoчeму жизнь cцeнapиcтa и пoэтa Гeннaдия Шпaликoвa oбopвaлacь в 37 лeт

В длинном коридоре арбатской коммуналки раздался звонок. Из-за скрипнувшей двери одной из комнат вынырнула дама средних лет - интеллигентная музыкантша. Она подошла к стене и сняла трубку.

На другом конце провода кто-то откашлялся.

- Аллё? Будьт-те добры господина Шпаликова, - произнес мужской голос с сильным английским акцентом.

Музыкантша вежливо сообщила, что Геннадий Федорович в данный момент отсутствует, но она всенепременно передаст ему любую информацию.

- Оу. Тогда передайт-те господину Шпаликову, чтобы он как можно скорее зашел в шведское посольство, - чеканил иностранец, тщательно стараясь выговаривать русские слова. - Королевская академия удостоила его Нобелевской премии по литературе.

В трубке раздались короткие гудки. Дама так и осталась стоять, прижимая трубку к груди. Через пару минут в коридоре собралась толпа других жильцов. Новость передавалась из уст в уста, все стали обзванивать своих родственников, чтобы рассказать, что по соседству с ними живёт лауреат. Нобелевский лауреат! Прямо здесь, за стенкой!

Соседи гурьбой метнулись к стене у кухни. Там висел расчерченный от руки ватман - график уборки. Кто-то решительно схватил толстый красный карандаш и жирными, торжественными линиями свеженаписанная фамилия "Шпаликов" была перечеркнута крест-накрест. Нобелевским лауреатам не пристало драить коммунальный унитаз.

И именно ради этого Шпаликов и затеял весь этот цирк со звонком.

Умение переплавлять серый быт в настоящий водевиль Шпаликов отточил ещё студентом. На сценарный факультет ВГИКа он поступил с легкостью. За плечами у абитуриента было и Суворовское, и училище имени Верховного Совета, где из юнцов ковали элитные военные кадры. Шпаликов, выходец из семьи потомственных военных, умел держать идеальную выправку и лихо щелкать каблуками. Вот только армейская карьера его совершенно не прельщала, и, дабы переключиться на что-то более интересное, он специально сломал себе ногу. Курсанта благополучно комиссовали, и он с головой погрузился в то, что интересовало его с самого детства - в писательское дело.

Он был настолько талантлив, что за первую же институтскую пьесу "Гражданин Фиолетовой республики" ректор выделил для него денежную премию, хотя такого за всю историю института не случалось. Во ВГИКе его обожали. По коридорам носился обаятельный парень с гитарой через плечо, неизменно в полосатой рубашечке. В отличие от ровесников, он абсолютно не тушевался перед наставниками. Пока однокурсники жались по стеночкам, робея перед мэтрами, Гена галантно вызывался провожать их до дома, особенно часто - руководителя сценарного курса, живого классика Евгения Габриловича. Вежливый, статный, умеющий поддержать разговор - преподаватели в нём души не чаяли.

Курсом старше, на сценарном факультете училась милая девушка Наталья Рязанцева. На всеобщую вгиковскую звезду она поначалу даже не смотрела. Наташа тогда выкарабкивалась из вымотавшего все нервы студенческого романа. Отношения разваливались на виду у всего института, обросли сплетнями и неприятными подробностями. К моменту знакомства со Шпаликовым она чувствовала себя глубоко уставшей от романов особой.

А свело их институтское поручение. Рязанцеву попросили помочь с переписью населения и прикрепили к гостинице "Алтай" на ВДНХ.

Работа оказалась выматывающей. В номерах сидели якуты, ханты, чукчи, манси. С трудом подбирая русские слова, постояльцы упрямо вписывали в графу "национальность": "Русский". Переубеждать их было бессмысленно. Чтобы отловить всех прикомандированных и заполнить анкеты, Наташе приходилось ночевать прямо в гостинице. Ей выделили номер: три сдвинутые кровати с продавленными панцирными сетками, ни клочка постельного белья, под потолком уныло болталась голая лампочка.

Именно в этот гостиничный мрак однажды вечером ввалился Шпаликов. Пришел помогать с заполнением анкет. Долго сидели, сортировали бумаги под тусклым светом. И вдруг Гена отложил ручку, посмотрел на измученную девушку, которую толком-то и не знал, и убежденно выдал:

- А знаешь, Наташ, мы ведь с тобой поженимся. И будем жить на берегу океана. Купим там дом. У нас будут дети, мальчики. Они будут бегать в полосатых майках, и я научу их ловить рыбу.

Декорации обшарпанной комнаты к океанским бризам не располагали. Наташа тогда только посмеялась, даже не догадываясь, что действительно станет женой Шпаликова.

Геннадий Шпаликов и Наталья Рязанцева

Вскоре Рязанцева укатила в Ленинград - играть в волейбол за вгиковскую сборную. Студентов поселили в Дом колхозника у Сенного рынка. Наташу определили в комнату к трем лилипуткам. Мебель там стояла кондовая - высоченные кровати с подзорами. Соседкам было нелегко на них взбираться, и Рязанцева каждый вечер работала подъемным краном, закидывая лилипуток на перины. По вечерам к дамам приходил кавалер, тоже лилипут, и притаскивал полноразмерный аккордеон. Когда он начинал играть, из-за мехов его не было видно - казалось, здоровенный инструмент растягивается сам по себе.

В этот паноптикум снова внезапно ввалился Шпаликов. Он ехал со вгиковской компанией кататься на лыжах в Карелию, заскочил проведать Наташу и в итоге остался с ней. С порога объявил миниатюрным соседкам, что перед ними - его законная невеста. Вечерами он усаживал Рязанцеву на стул, распускал ей волосы и нежно расчёсывал. В то же время он с упоением травил байки лилипуткам и декламировал им Цветаеву.

В один из таких ленинградских дней они пошли гулять. Просто бродили по заснеженному городу. Возле Моховой, на маленьком мостике, впервые поцеловались. И тут Шпаликов, парень крепкого военного телосложения, вдруг пошатнулся, обмяк и сполз по перилам прямо в сугроб. Рязанцева опешила: "Ты не целовался что ли никогда?". Он с трудом поднялся и отмахнулся: "Да нет. Что-то плохо стало. Ерунда, сейчас пройдёт". Позже выяснится: у двадцатилетнего парня была стенокардия, которая и спровоцировала этот обморок. Но тогда Гена просто отряхнулся от снега и через час уже чокался с Наташей бокалами в ресторане "Астория", напрочь забыв об инциденте.

Там же, в ресторане, Гена упёрся: "Выходи за меня замуж!". Наташа, уязвленная прошлыми отношениями, взяла и согласилась. Рассудила: "С этим хотя бы будет весело". Причем честно, в лоб, предупредила жениха, что никаких пылких чувств к нему не испытывает. Надеялась, что он вспылит, будет орать, опрокинет стол. Но Шпаликов лишь пожал плечами: "Ну и ладно. Всё равно потом полюбишь".

Геннадий Шпаликов и Наталья Рязанцева

Расписались 29 марта 1959 года. Свадьба вышла под стать их роману. В разгар веселья в квартиру вломился Генин дядя - знаменитый генерал Семен Переверткин, заместитель министра внутренних дел страны. Дядя Сеня торжественно всучил молодоженам хрустальную вазу и тут же умчался усмирять внезапное восстание в Лефортово.

Молодую жену затянуло в водоворот шпаликовской родни. Мать Гены, Людмила Никифоровна - властная, яркая сорокадвухлетняя женщина с густыми сросшимися бровями и цыганскими серёжками до плеч - умела устраивать праздники. Именно она накрыла длиннющий стол. Нарубила капусту, нарезала селедку, притащила откуда-то ящик водки. На торжество подтягивались соседи. С одной стороны уселся действующий чемпион по тяжелой атлетике, с другой - его жена Лиза, профессионально промышлявшая художественным свистом. Водка лилась рекой. Гости горланили "Калинку-малинку", плясали, а соседка Лиза выдавала заливистые трели. В центре этого карнавала сидела Наташа. Свекровь метко окрестила её "Царевной Несмеяной". Рязанцева действительно не улыбалась, не пела, зато водку глушила наравне с генералами и тяжеловесами, ничуть не пьянея.

Никто за этими разухабистыми застольями не замечал одной страшной детали. Гена, в отличие от луженых глоток военных родственников, имел совершенно иную душевную организацию. Пить ему было категорически нельзя. Он спивался быстро и незаметно для окружающих.


Жить молодым было негде. Приткнулись у Наташиных родителей на Краснопрудной. Те взвыли: зять-студент не зарабатывает ни копейки, регулярно приходит подшофе, да ещё и таскает за собой толпы гуляк. Парочку в итоге попросили на выход.

Перебрались на "Маяковку", в коммунальную квартиру, в комнату Гениной сестры. Там они и погорели на высокой литературе. Как-то раз к ним после бурной ночи завалился писатель Виктор Некрасов и остался с ночёвкой. Утром Наташа, как примерная хозяйка, сбегала в ресторан "Пекин", накупила деликатесов, чтобы накормить мужа и живого классика. Правда, мужчины с тяжелого похмелья на еду смотреть не могли - им требовалось лечение иного рода.

И пока они "лечились" на кухне, в общем коридоре разразилась катастрофа. На вешалке висела некрасовская куртка - роскошная, вызывающе клетчатая, с маленьким американским флагом на плече, недавно привезенная из Америки. Соседка по коммуналке, носившая гордое звание капитана советской армии, наткнулась на эту вопиюще капиталистическую куртку. В стране бушевала шпиономания. Капитанша сложила два и два: у Шпаликовых прямо сейчас сидит иностранный агент. Она вызвала Наташу и ледяным тоном приказала покинуть квартиру в течении 24 часов. Доводы про то, что вообще-то это куртка их друга, писателя Некрасова, не сработали.

Пока Рязанцева отчаянно ругалась с капитаном, Некрасов со Шпаликовым мирно сидели за столом, разливали остатки спасительной влаги и увлеченно спорили о роли разночинцев в русской истории.

А через сутки молодожены снова оказались на улице.

Геннадий Шпаликов, Андрей Тарковский и Михаил Ромадин

Вылетев из очередной квартиры, они отчаянно пытались свести концы с концами. Гена свято верил в свою способность заработать. Он даже прибился к полуподпольной конторе, клепавшей рекламные ролики для текстильных фабрик. Писал для них совершенно глупые сценарии и песни вроде "Штапельки, штапельки, не помялись мы ни капельки", получал в кассе полтинник и тут же его спускал. Ни одного снятого ролика по своим сценариям он в глаза не видел.

Потом Шпаликов сорвал солидный куш - мосфильмовский аванс за сценарий фильма "Я шагаю по Москве". Явился к Наташе абсолютно трезвый, поклялся начать новую жизнь и увёз её в Гагры. Заселились по-царски, в просторный номер, правда, с окном, упирающимся в каменистую скалу. Гуляли на все деньги, пока наличные не испарились. А второй обещанный перевод из Москвы, на который Шпаликов надеялся, не пришёл.

Пришлось спасаться смекалкой. На курорт как раз высадился десант молодых консерваторцев из Сухуми. Инструментами они владели превосходно, а вот репертуара на русском для курортников не имели. Шпаликов с Рязанцевой устроились под раскидистым платаном и начали гнать откровенную халтуру, выдавая её за переводы грузинских народных хитов. Под стук костяшек домино с соседних столиков рождались строки: "Над Гаграми снова дожди-дожди, а нам расставаться с тобой". Музыканты почуяли подвох, но тексты в репертуар взяли и даже отстегнули спасительный двадцатник.

А однажды Шпаликов, бродя мимо Морского вокзала в поисках пропитания, резко затормозил. В кресле уличного чистильщика обуви сидел Сергей Ермолинский - матерый сценарист, только-только вернувшийся из лагерей.

- Я Шпаликов! Помните меня? - бросился к нему Гена.

Ермолинский помнил. Тертый лагерный волк просканировал тощую, помятую фигуру молодого коллеги, оценил масштаб его финансового бедствия и забрал их с Наташей к себе в Дом творчества. Там наливали вино, пел под гитару Булат Окуджава, и супруги благополучно дотянули до возвращения в столицу, взяв у классиков в долг по десятке.

По возвращении в Москву всё это веселье окончательно скисло. Рязанцева поняла, что вытащить Гену из крутого пике невозможно. Он, как и прежде, регулярно уходил в загул. Возвращаясь, до хрипоты спорил, доказывая, что алкоголизм измеряется исключительно падением работоспособности. А он-то пишет! Строчит в любом состоянии! Шпаликов до жути боялся прослыть пьяницей в собственных глазах и марал бумагу со страстью, словно отмахиваясь исписанными листами от надвигающейся пропасти.

Бракоразводный процесс превратился в диалог двух сумасшедших.

- Гена, я тебя не люблю! - рубила с плеча Рязанцева.

- Почему? - искренне не понимал Шпаликов.

- Потому что не люблю.

- Почему?

- Потому что не люблю!

Выйдя на улицу с бумажками о разводе, Шпаликов затянулся сигаретой и сказал:

- Развод разводом, но давай хотя бы друзьями останемся.

Они остались друзьями и часто пересекались. Гена, как водится, сидел на мели и каждую неделю брал в долг у бывшей жены до получки. Он знал, в какие дни она появляется у кассы Всесоюзного управления по охране авторских прав на Лаврушинском переулке.


В то ветреное, пыльное утро они столкнулись именно там. Шпаликов нервничал. Он сильно опаздывал на "Мосфильм", где его ждал Георгий Данелия, требуя текст заглавной песни для фильма "Я шагаю по Москве". В студии уже сидел собранный оркестр. Композитор Андрей Петров написал мелодию, на которую пока ложилась только одна корявая строчка: "Москва, Москва, люблю тебя как сын". Гена в телефонных разговорах с Данелией вдохновенно заливал, что текст практически готов, осталась всего-то пара штрихов. На деле он вообще ничего не написал.

Времени не оставалось, режиссер готов был убивать, но Шпаликов не торопился на киностудию. Они с Наташей медленно брели по набережной. В лицо летела жесткая московская пыль. Гене невыносимо хотелось есть и ещё сильнее хотелось похмелиться.

Он морщился, тер виски, конфузился и вдруг начал бормотать под нос мотив, примеряя слова: "Бывает всё на свете хорошо... в чем дело, сразу не поймешь...". Добавил глупую строку: "Хорошо, когда идёт нормальный летний дождь". Рязанцева засмеялась: "Нормальный дождь? Это как?". А дальше Шпаликов от безысходности запел откровенную нелепицу: "Над морем белый парус распущу... под снегом я фиалку отыщу...".

Он виновато посмотрел на Рязанцеву: "Не смейся. Может, и так сойдет".

Наташа забраковала и неуместный парус, и нелепую фиалку, но подбодрила - мол, пиши, как-нибудь выкрутишься.

- В такси допишу! - рявкнул Шпаликов, махнул рукой проезжающей машине и захлопнул за собой дверцу.

Он действительно дописывал текст на коленке, трясясь на заднем сиденье "Волги". И ни один из них тем пыльным днем на набережной не догадывался, что строчки, рожденные в похмельном отчаянии и страхе перед режиссером, назовут визитной карточкой поколения и главным гимном шестидесятых.

Шпаликов и Данелия

Гимны гимнами, а реальность быстро расставила всё по местам. "Оттепель", в которую так безоглядно поверило шпаликовское поколение, оказалась с двойным дном. Вскоре Геннадий угодил под тяжелый каток государственной цензуры.

Картину Марлена Хуциева "Застава Ильича", к которой Шпаликов написал сценарий, показательно кромсали. Режиссеру спускали бесконечные списки правок, заставляли переснимать целые куски, вымарывать крамолу из диалогов. Апофеозом этого многомесячного издевательства стала выволочка в Кремле на встрече партийного руководства с интеллигенцией. С высокой трибуны багровый от ярости Никита Хрущев метал громы и молнии в создателей фильма. Вождя не устраивала идейно незрелая молодежь на экране, бродящая по Москве без четкой партийной цели.

В зале вжалась в кресла перепуганная насмерть элита советского кино. И только Шпаликов реагировал на происходящее перпендикулярно здравому смыслу. Он сидел под перекрестным огнем первого лица государства и... улыбался. Эта неуместная улыбка довела Хрущева до белого каления. И тут, когда напряжение достигло пика, Гена вдруг поднялся с места.

Вместо того чтобы каяться, посыпать голову пеплом и клясться в верности идеалам коммунизма, он простодушно заявил на весь зал, что не умеет говорить политические речи, но может сказать другое - у него только что родилась дочка Даша.

- Поаплодируйте же мне! - попросил Шпаликов у кремлевского собрания.

Опешившая номенклатура послушно захлопала. Гнев вождя сбился с ритма, Хрущев растерялся и заметно смягчился. Скандал удалось спустить на тормозах, хотя саму картину это не спасло. "Застава Ильича" легла на полку и выползла к зрителю лишь спустя время, искромсанная чужими ножницами, под безликим названием "Мне двадцать лет".

Дочку Дашу, ради которой послушно хлопал Кремль, родила Шпаликову вторая жена - актриса Инна Гулая. После развода с Рязанцевой Гена долго в холостяках не задержался. Инна обладала фантастической, нездешней красотой. Девушка с огромными, глубокими глазами и свечением праведницы уже успела громко заявить о себе. За её плечами были крепкая работа в "Тучах над Борском" и пронзительная роль в картине Льва Кулиджанова "Когда деревья были большими". Гулую считали восходящей звездой, хрупким, но мощным талантом.

Со стороны их союз выглядел ослепительно. Они умудрялись жить взахлеб, легко обходясь без денег и бытового комфорта. Шпаликов даже написал специально под Инну сценарий и впервые сам сел в режиссерское кресло. Фильм получил название "Долгая счастливая жизнь". В главных ролях блистали Гулая и Кирилл Лавров.

Название ленты обернулось изощренной насмешкой судьбы. Картина с треском провалилась, зритель её не понял, критика проигнорировала. Этот режиссерский дебют стал для Шпаликова первым и последним. А в семье запустился механизм стремительного распада.

Бессонные ночи над детской кроваткой наложились на стену профессиональной невостребованности. Инну перестали утверждать. Она рвалась играть Офелию в козинцевском "Гамлете", метила на сложнейшую роль Сонечки Мармеладовой в "Преступлении и наказании", но режиссеры раз за разом отказывали. Гену тоже постепенно выдавливали из кинематографа. Новые сценарии оставались лежать в столе, стихи не публиковали.

Спасение супруги начали искать в самом древнем и разрушительном средстве. Застолья, которые на заре их романа были частью яркой актёрской жизни, съежились до размеров тесной кухни и превратились в тяжелые попойки на двоих. Отсутствие денег, обида на коллег и алкоголь давали ядерную реакцию. Начались бесконечные, изматывающие скандалы. Шпаликов, спасаясь от этого кошмара, в итоге собрал вещи и хлопнул дверью. Оставив позади иллюзию о долгой и счастливой жизни.

Геннадий Шпаликов, Инна Гулая и их дочка Даша

Столица, гимн которой распевала вся страна, отвернулась от своего очарованного пешехода. Гена шагнул в настоящее бродяжничество, превратившись в московского призрака. Ночевал где придется - на жестких досках парковых скамеек, на ледяных подоконниках в подъездах. Днем грелся на почтамтах и телеграфах. Там было натоплено, а к деревянным стойкам крепились бесплатные авторучки. Шпаликов исписывал новыми стихами телеграфные бланки неровным почерком и тут же их терял.

Организм, изношенный скитаниями и водкой, совсем ослаб. Коллеги по старой памяти пытались его спасти. Никита Михалков пару раз выбивал через Союз кинематографистов места в элитных закрытых лечебницах. Гена отлеживался, набирался сил и неизменно сбегал обратно на улицу.

В последний раз они с Рязанцевой созвонились по нелепому финансовому поводу. Гена сам назначил встречу у знакомой кассы ВУОАПа - клялся вернуть какой-то старый долг. И не пришел. Набрал номер чуть позже, и грустным голосом произнёс: "Ни к чему нам встречаться, Наташа… А деньги я тебе обязательно вышлю".

Он давно вывел для себя идеальную формулу ухода. Любил повторять, что настоящему поэту незачем коптить небо дольше тридцати семи лет. Ровно столько отмерили себе Пушкин и Маяковский. Шпаликов пунктуально уложился в этот график.

1 ноября 1974 года в Доме творчества в Переделкине он соорудил петлю из собственного шарфа. На его сберкнижке сиротливо лежали два рубля. Вместо завещания остались строчки: "Завещаю вам только дочку - больше нечего завещать…". Хоронили его огромной толпой, распевая над столами его же песни, и декламируя его стихи.

Инна Гулая так и не оправилась после развода: тяжелые нервные срывы, психиатрические клиники, сломанная карьера и смертельная доза таблеток в пятьдесят лет. Дочь Даша, дитя любви с бездонными грустными глазами, мелькнула на экране в паре ролей и растворилась в мрачных слухах, повторив печальный путь матери - тоже лечилась в психиатрических клиниках.

А тогда, ноябрьским днем семьдесят четвертого года, Наталья Рязанцева сидела в номере дома творчества "Болшево". Раздался телефонный звонок. Она сняла трубку. На другом конце провода никто не изображал театральный английский акцент. Звонил её отец, который произнес ровно три слова: "Гены больше нет".


В этот раз никаких радостных шепотков по коридорам не последовало. И никто не метнулся к стене, судорожно сжимая в руке красный карандаш, чтобы жирным, торжественным крестом вычеркнуть фамилию "Шпаликов" из расчерченного ватмана. Вычеркивать было уже некого.
Подписаться на: Комментарии (Atom)