«Утeшaлacь лacкaми кpeпocтных лaкeeв пo oчepeди»
«Утeшaлacь лacкaми кpeпocтных лaкeeв пo oчepeди»
Холоп натешился, да и уснул. Барыня, сидя на мятой перине, все смотрела на него. До чего красив! Принаряди в господский наряд — вот вам и покоритель дамских сердец. А ведь в ее усадьбе таких еще много!
Рождение Натальи было окутано скандальным флёром. В январе 1782 года полковник Иван Александрович Загряжский, заехав на зимнюю ярмарку в Дерпт, познакомился с остзейским бароном Морицем фон Поссе и его женой Ефрозинией Ульрикой. Страсть оказалась сильнее условностей: ещё до конца ярмарки баронесса сбежала с Загряжским, оставив барону-рогоносцу двухлетнюю дочь Иоганну Вильгельмину.
Разгневанный Мориц пытался вернуть супругу, но, потерпев неудачу, добился официального развода. Тем временем беглецы тайно обвенчались в глухой российской деревушке.
Скитаясь по империи, полковник привёз беременную Ульрику в своё родовое гнездо Ярополец, где его уже ждала законная супруга Александра Степановна с тремя детьми. Мадам Загряжская была шокирована случившимся, но Иван Александрович упал перед ней на колени, моля о прощении и приюте.
Александра Степановна, женщина редкой доброты, не только простила мужа, но и пригрела «немку». Ульрика же, разлучённая с первой дочерью и мужем, уехавшим на Кавказ, таяла от тоски, писала покаянные письма отцу в Дерпт, но получала лишь молчание сурового родителя.
22 октября 1785 года в Яропольце родилась девочка, наречённая Натальей. Александра Степановна приняла её как родную, не делая различий между кровными детьми и «приёмышем». Через шесть лет, в 1791-м, тридцатилетняя Ульрика скончалась. На смертном ложе она со слезами умоляла Александру Степановну не оставлять сироту, и та, тоже в слезах, дала святое обещание.
В 1800 году сорокашестилетняя Александра Степановна привезла дочерей в Петербург: двадцатиоднолетних Софью и Екатерину да пятнадцатилетнюю Наталью.
Юные Загряжские произвели фурор при дворе и удостоились чести стать фрейлинами императрицы Елизаветы Алексеевны.
Однако красота Натальи, унаследованная от матери, сыграла с ней злую шутку. Барышня, словно магнит, притягивала мужские взгляды, и вскоре среди поклонников очаровательной фрейлины оказался двадцатилетний кавалергард Алексей Охотников — тайный фаворит самой государыни-императрицы Елизаветы Алексеевны.
Императрица, узнав об интересе Охотникова к юной красавице, немедленно удалила Наталью от двора и приказала срочно подыскать ей жениха.
Задача осложнялась тем, что отец Натальи, полковник Загряжский, промотал состояние и оставил дочерей без приданого. И всё же партия нашлась.
В 1807 году двадцатилетний Николай Афанасьевич Гончаров, единственный наследник полотнянозаводских мануфактур, сделал предложение.
Николай был младше Натальи на два года, блистательно образован, начитан и обладал внешностью, описываемой современниками так:
«Красивый молодой человек с тонким, выразительным лицом с голубыми мечтательными глазами. Девически нежное лицо обрамляли темнокаштановые волосы».
28 января 1807 года состоялось венчание в присутствии императорской семьи. Прибыла и Елизавета Алексеевна, всё ещё не оправившаяся от шока после убийства Охотникова: кавалергарда кто-то зарезал у театра осенью 1806 года, преступление так и осталось нераскрытым.
Молодожены обосновались в московской усадьбе Гончаровых, но семейное счастье оказалось недолгим. Хотя в браке родилось семеро детей, Николай Афанасьевич, подобно тестю, пристрастился к вину.
В конце 1814 года последствия тяжёлой травмы головы, полученной при падении с лошади, проявились в виде прогрессирующего помешательства.
Приступы делали главу семейства опасным для окружающих: однажды в порыве безумия он чуть не заколол двенадцатилетнюю дочь Наталью.
Совместная жизнь стала невозможной. Забрав детей, Наталья Ивановна перебралась в Ярополец, оставив мужа в Москве под присмотром слуг.
Финансовое положение семьи катастрофически ухудшилось. Свёкр, Афанасий Гончаров, выходец из калужских посадских горшечников, утратил деловую сметку, плохо управлял фабриками, но при этом тратил огромные суммы на заграничные путешествия и пышные балы.
На ежегодные сорок тысяч рублей ассигнаций, которые выделял старик Гончаров, барыня едва могла прокормить семью.
К 1816 году состояние Николая Афанасьевича ухудшилось настолько, что он не мог оставаться один. Тридцатидевятилетней жене пришлось перевезти его в Ярополец и поселить в отдалённом флигеле. В письме свёкру Наталья Ивановна с горечью признавалась:
«Хотя конечно обхождение мужа моего со мною не ответствует ни в чём его прежней ко мне любви, но могу ли я когда-нибудь переменить свои намерения и оставить его одного, верно, никогда не в состоянии сего сделать».
Болезнь супруга, вечная нужда и охлаждение отношений с единокровными сёстрами закалили характер Натальи Ивановны. К тридцати пяти годам от прежней светской красавицы не осталось и следа: она превратилась в суровую, вспыльчивую помещицу, перед которой трепетали и дети, и дворовые.
В мае 1829 года в Ярополец пришло письмо от Александра Сергеевича Пушкина. Поэт просил руки её семнадцатилетней дочери Натальи. Мать ответила отказом: не для «сочинителя» с репутацией картёжника и ветреника она берегла красавицу-дочь.
Лишь весной 1830-го, когда долги семьи стали угрожающими, Наталья Ивановна скрепя сердце дала согласие на повторное сватовство. Отношения с зятем складывались непросто.
В частных письмах Пушкин называл тёщу «тёткой», жалуясь на её стремление управлять всем семейством по своему разумению. Однако со временем лёд растаял. В августе 1833 года, возвращаясь из Петербурга в Москву, поэт заехал в Ярополец. Барыня приняла его с душевным теплом и, как отмечал сам Александр Сергеевич, была «очень признательна за внимание».
Передав безумного мужа на попечение сына Сергея, в 1835 году Наталья Ивановна окончательно осела в Яропольце. Незамужних дочерей, двадцатишестилетнюю Екатерину и двадцатичетырёхлетнюю Александру, она оставила в Полотняном Заводе.
Те завидовали младшей сестре и мечтали о выездах в свет, но мать наотрез отказалась покидать родовое гнездо и везти дочерей в Москву.
Ярополец Наталья Ивановна любила не только за детские воспоминания, но и потому, что здесь жил Семён Фёдорович Душин — бывший барский холоп, ставший московским мещанином и управляющим имением.
Душин превратился для барыни в центр вселенной, заслонив собой даже родных дочерей.
Семен вёл себя в усадьбе как хозяин: входил без стука и в сени, и в хозяйскую спальню. В обществе язвили: «Гончарова с холопом спуталась». Шутникам было невдомёк, что Душин давно вышел из крепостного состояния, одевался по-барски и выглядел респектабельнее многих столичных франтов.
Дети, сёстры и племянники барыни были в ужасе от этой связи, полагая, что управляющий обирает владелицу. Но Наталье Ивановне были безразличны пересуды света и родни.
В мае 1842 года Семён Фёдорович внезапно умер. Для барыни это стало невосполнимой утратой. В день его кончины она оставила в альбоме запись:
«Человек, смерть которого оставила в моей жизни такую пустоту, которая не исчезнет с годами».
По её приказу Душина похоронили у алтаря церкви Рождества Иоанна Предтечи, рядом с могилами Загряжских. На надгробии Наталья Ивановна велела высечь слова благодарности за «неустанное и беспристрастное управление усадьбой».
Затворившись в постепенно пустеющем Яропольце, барыня отчаянно пыталась заполнить душевную пустоту, оставшуюся после Душина, перенося свои симпатии уже на настоящих крепостных.
Как позднее сообщал историк П. Е. Щёголев:
«Гончарова была уже притчей у соседей: пила по лечебнику и утешалась ласками крепостных лакеев по очереди» — П.Е. Щёголев.
Лакеи действительно являлись в хозяйскую спальню по приказу. В губернии да и за ее пределами уже говорили о «крепостном гареме барыни Гончаровой».
Наталья Ивановна, несмотря на то что ей перевалило за пятьдесят, всё ещё хранила отблески былой красоты.
Последние годы жизни Натальи Ивановны омрачили тяжёлые ссоры с сёстрами из-за наследства, трагическая гибель зятя на дуэли и холодность в отношениях с овдовевшей дочерью Натальей Николаевной.
Примечательно, что, в противовес жестоким нравам многих помещичьих усадеб того времени, Наталья Ивановна никогда не допускала произвола по отношению к дворовым. В Яропольце о телесных экзекуциях не было и речи. Крепостные искренне жалели и почитали свою госпожу, перенесшую в жизни столько бед.
Начиная с 1845 года, мысли барыни неуклонно обращались к бренности бытия, покаянию и духовным исканиям. С той поры она взяла за правило ежегодно совершать паломничество в Иосифо-Волоцкий монастырь. Путь она преодолевала пешком, с дорожным узелком за плечами, нередко в сопровождении крестьянок.
К исходу лета 1849 года здоровье Натальи Ивановны резко пошатнулось, и 2 августа, на шестьдесят третьем году жизни, она тихо скончалась. В полном соответствии с её последней волей, прах помещицы был предан земле на монастырском погосте.
Её супруг, чей разум давно помутился, Николай Афанасьевич Гончаров, скончался через двенадцать лет после смерти Натальи Ивановны: ему было 74 года.
