Цeнa cлoмaннoй cиcтeмы: кaк coвeтcкoe пpaвocудиe кaзнилo нeвинoвнoгo и пoдapилo cвoбoду мaньяку

 


Цeнa cлoмaннoй cиcтeмы: кaк coвeтcкoe пpaвocудиe кaзнилo нeвинoвнoгo и пoдapилo cвoбoду мaньяку

Декабрь 1983 года. Камера смертников в Свердловске. Георгий Хабаров смотрел на решётку на окне и не мог собрать мысли в кучу. Всё рухнуло за несколько месяцев. Ещё летом он был обычным рабочим, пусть и с парочкой штрафов за выпивку в неположенном месте. Теперь он ждал расстрела. За убийство, о котором узнал лишь из обвинительного заключения. «Я не делал этого!» — твердил он на каждом допросе. В ответ — ледяное молчание или новые угрозы. Следствие давно поставило точку. Дело о жестоком убийстве молодой женщины в 1982 году было раскрыто, город мог спать спокойно. Вот только настоящий убийца в это самое время спокойно ужинал дома с семьёй. И планировал новое преступление.

Его звали Николай Фефилов. Для всех вокруг — идеальный гражданин. Родился и вырос в Свердловске, после школы получил профессию печатника и три десятилетия, до самого ареста, проработал в типографии издательства «Уральский рабочий». Женат, две дочери-школьницы. Коллеги описывали его как тихого, замкнутого, но безотказного работника. Соседи видели доброго семьянина, который помогал донести сумки. Ни одного конфликта, ни одного намёка на тёмную сторону.

За этой безупречной маской жил другой человек. Холодный, расчётливый убийца. Его орудием были верёвка и собственные руки. Первую свою жертву, молодую женщину, он задушил в 1982 году. Именно за это убийство и схватили Георгия Хабарова. Пока невиновного человека в камере ломали допросами, Фефилов наблюдал за происходящим со стороны. И понял, что система слепа. Его, примерного советского труженика, в принципе не могли заподозрить. Эта безнаказанность дала ему зелёный свет.


С 1984 по 1988 год Фефилов убил ещё шесть человек. Среди его жертв были молодые женщины и две девочки-подростка. Он охотился в парках, на пустырях, в подворотнях. После убийства аккуратно обчищал карманы, а добычу — часы, кольца, рубли — нес домой. Сувенирные фломастеры, взятые у убитой 11-летней Наташи Лапшиной, он подарил своим дочерям.

Город погрузился в парализующий страх. Женщины не ходили одни, родители провожали детей в школу даже днём. А милиция работала вслепую. Не было единой базы, не было связи между районами. Каждое новое убийство расследовали с нуля, не видя страшной связи между ними. Система, поставившая галочку в деле Хабарова, упорно не желала признавать свою чудовищную ошибку. Вместо поиска маньяка она создавала новых жертв. За два убийства, совершенные Фефиловым, неверно обвинили других мужчин. Одного, Михаила Титова, забили до смерти в камере, не дожидаясь суда. Другому, Ивану Антропову, чудом удалось избежать страшной участи.


Его поймали случайно. 25 апреля 1988 года старший лейтенант Евгений Мордвяник, проезжая через Центральный парк, увидел, как мужчина тащит по земле тело женщины. Фефилова задержали с поличным. На первом же допросе он начал давать показания. Спокойно, без эмоций, как будто сдавал отчёт о работе. Он рассказал о семи убийствах. И когда речь зашла о первом, о 1982 годе, он выдал такие детали, которых не знал никто, кроме настоящего преступника и следователей.


В кабинете повисла гробовая тишина. Следователи с ужасом осознали, что пять лет назад они отправили на расстрел невиновного человека. На вопрос, почему он молчал все эти годы, Фефилов лишь пожал плечами: «А зачем? Меня же не искали».

Цена, которую заплатили все

Приговор для Фефилова был предрешён. Но до суда он не дожил — был убит в камере. Это не стало возмездием. Это была ещё одна точка в цепи беззакония.

Настоящая цена ошибки оказалась невыносимой:

- Георгий Хабаров — расстрелян.

- Его мать — умерла от горя, не вынеся позора, так и не дождавшись правды.

- Михаил Титов — забит в камере, оклеветан.

- Семь семей жертв Фефилова, чьи жизни были сломаны.

- Жена и дочери самого маньяка, навсегда отмеченные чудовищным открытием. Им пришлось сменить фамилию и бежать от всеобщего презрения.

Следствие по делу Хабарова было пересмотрено. Его посмертно реабилитировали. Его сестра годы спустя поставила на могиле новый памятник с надписью: «Невиновен. Прости нас».

Эта история — не детектив о поимке маньяка. Это суровый урок о том, как система, нацеленная на «показатели» и быстрый результат, теряет человеческое лицо. Как желание поскорее закрыть дело и отчитаться оказывается страшнее, чем убийца в овечьей шкуре. Ведь самое страшное зло иногда совершается не в тёмном переулке, а в кабинете следователя, который решает, что виновный уже найден, и можно не искать дальше.

Пpoклятиe нeвecты. Кaк oднo пpecтуплeниe нa cвaдьбe пpивeлo к тpaгeдии и pacкpылo cepию убийcтв

 


Пpoклятиe нeвecты. Кaк oднo пpecтуплeниe нa cвaдьбe пpивeлo к тpaгeдии и pacкpылo cepию убийcтв

Москва, 1977 год. В одном из столичных ресторанов гремит свадьба. За столами — родные, друзья, коллеги. Жених Владимир и невеста Татьяна принимают поздравления. Музыка, смех, звон бокалов. Ничто не предвещает беды, пока молодой муж не замечает, что его супруги нет рядом. Сначала он решает, что она отошла к подругам или в уборную. Но минуты идут, а Татьяна не возвращается.

Беспокойство, сначала лёгкое, быстро перерастает в тревогу. Владимир начинает искать. Зал, фойе, женский туалет — везде пусто. На кухне официанты лишь пожимают плечами. И вот, возвращаясь в зал мимо полуоткрытой двери в подсобное помещение, он замирает на пороге. При свете тусклой лампочки на бетонном полу лежит его невеста в свадебном платье. Белое платье быстро алеет от крови, растекающейся из страшной раны на груди. Удар был точным и смертельным. Молодой человек не кричит, не зовёт на помощь. Он просто стоит, не в силах пошевелиться, глядя на тело любимой женщины. Шок парализует его волю.

В это время отсутствием пары начинают интересоваться гости. Первым поднимается брат Татьяны, Иван. Он изрядно выпил за здоровье молодых. Увидев открытую дверь в подсобку, он подходит и видит ту же картину: мёртвую сестру и совершенно неподвижного, бледного жениха, стоящего над ней. Мозг, затуманенный алкоголем и внезапным горем, выдает единственную, чудовищно логичную для него в тот момент версию: зять убил сестру. Ярость, мгновенная и слепая, затмевает разум.


Не говоря ни слова, Иван разворачивается и бежит на кухню. Его взгляд падает на тяжелый мясницкий топор. Через минуту он возвращается. Владимир всё так же стоит, не приходя в себя. Размашистый удар обухом топора обрывает и его жизнь. Так, за несколько минут, свадебное торжество превращается в место двойного убийства. Гости в панике, кто-то звонит в милицию, кто-то пытается привести в чувство упавшую в обморок мать невесты.

Прибывшие оперативники застают картину полного хаоса. Два трупа. Очевидный преступник — Иван, уже закованный в наручники, — который, очнувшись, ничего толком объяснить не может. Но следователи сразу понимают: Иван убил жениха, но не невесту. Орудие убийства Татьяны — нож — не найдено. Опрос гостей даёт крайне противоречивые показания: все были заняты праздником, никто ничего подозрительного не видел.

Дело принимает крайне запутанный оборот. Единственная зацепка — свадебные фотографии. Внимательно изучая снимки, сыщики замечают на нескольких кадрах одного и того же незнакомого мужчину средних лет. Его опрашивают все присутствовавшие — никто его не знает, никто не приглашал. Он просто был среди гостей, а потом бесследно исчез.

Кажется, следствие зашло в тупик. Помогает случай, или, вернее, детская память. Семилетняя сестра Татьяны, Оля, на вопрос о том, не видела ли она того дядю, показывает на фотографию и говорит: «Это тот дядя, который подарил Тане чёрный цветок». Девочка рассказывает, что накануне свадьбы сестра встречалась с этим человеком, он дал ей странную, тёмную розу, после чего Татьяна вернулась домой расстроенная и плакала. Взрослые отмахиваются: ребёнок фантазирует, чёрных роз не бывает.

Но следователи, уже отчаявшись, решают проверить и эту версию. В разговоре с матерью погибшей выясняется невероятное: чёрная роза действительно существовала. Женщина говорит, что дочь принесла её в дом, цветок стоял в вазе, пока не засох, после чего его выбросили. К счастью, мусор ещё не успели вынести. Розу находят. Экспертиза даёт сенсационный результат: лепестки искусственно окрашены особой автоэмалью, которую в те годы нельзя было просто купить в магазине. Её использовали только в автомобильных мастерских.

Виталий Соломин

Параллельно удаётся установить личность мужчины с фото. Это Виталий Соломин, 26 лет, работник одного из столичных автосервисов. Дальнейший опрос родных раскрывает драму: Соломин — бывший возлюбленный Татьяны и… биологический отец маленькой Оли. Девочку, чтобы избежать позора, в семье записали младшей дочерью. Чёрную розу Соломин подарил Татьяне как символ окончательного прощания, узнав, что его собственная дочь будет расти, не зная его. Однако тщательная проверка показывает: в момент убийства у Виталия было железное алиби. Он не убийца. Следствие снова на нуле.

Проходит год. 1978-й. В другом московском ресторане — снова свадьба. И снова, в разгар веселья, невеста по имени Ирина исчезает. Её находят в служебном помещении с ножевым ранением в области груди. Та же картина, тот же почерк. Теперь сомнений нет — работает маньяк. Но какая связь между жертвами? Проверка списков гостей не выявляет общих знакомых. И снова на помощь приходят фотографии. Выясняется странная деталь: на свадьбе Ирины работал фотограф, которого также никто не приглашал, он просто появился и предложил свои услуги. В суматохе ему не отказали. И тут оперативников осеняет: а кто снимал первую, роковую свадьбу Татьяны?

Сергей Петров

Поднимают старые материалы. Фотографа звали Сергей Петров, его контакты были в деле. Обыск в его квартире становится последней точкой в расследовании. Среди фотооборудования и проявленных снимков сыщики находят… свадебную фату. Родные опознают её — она принадлежала Ирине.

На допросе Сергей Петров, немолодой, невзрачный мужчина, признаётся без давления. Его мотивация повергает в шок. Он, одинокий и психически нездоровый человек, одержимо искал себе чистую невесту. Работая на свадьбах, он заводил с невестами разговоры, искусно выведывая, сохранили ли они девственность до брака. Ответы его категории — «нет» — становились в его извращённом сознании смертным приговором. Татьяна и Ирина, искренние и ничего не подозревавшие, признались ему в доверительной беседе, что имели добрачные связи. Для Петрова они стали осквернёнными, недостойными счастья. Свою миссию восстановления справедливости он осуществлял холодно и методично.

Так было раскрыто это мрачное дело. Позади остались два сломанных семьи, двое невинно убитых девушек и чудовищная абсурдность преступлений, рождённых в больном сознании. История, начавшаяся с чёрной розы — крашеного символа прощания с прошлым, — завершилась приговором маньяку, который возомнил себя судьёй и палачом, а свои фотографии — последними снимками в альбомах тех, чьи жизни он оборвал в самый радостный день.

«Вcё pухнулo зa oдну нoчь: тpaгeдия, cлoмaвшaя жизнь ceмьи Кoпeлянa»

 


«Вcё pухнулo зa oдну нoчь: тpaгeдия, cлoмaвшaя жизнь ceмьи Кoпeлянa»

Когда в зале гаснет свет, есть актеры, чьи имена зрители ловят глазами в титрах — как гарантию спокойствия, честности и чего-то очень человеческого. Он был из таких. Не небожитель, не герой плакатов, а редкий человек, которому верили безоговорочно. Не потому что ходили слухи об особой доброте или мудрости — просто в нём чувствовалось внутреннее равновесие, будто он всю жизнь держал курс по неизменному компасу: делай правильно, и пусть остальное провалится как хочет.

Копелян был узнаваем даже спиной. А если включить старую плёнку и услышать этот бархатный, абсолютно уверенный голос — уже не спутаешь ни с кем. Конечно, именно его выбрали для закадрового текста «Семнадцати мгновений весны». Там нужен был человек, который умеет говорить правду без нажима. Он не рассказывал историю — он жил в ней.

Официальная биография сообщает: сыграл больше девяноста ролей, озвучил десятки фильмов. Неофициальная — у него было ещё больше поклонниц. Женщины влюблялись так же легко, как он входил в кадр: ровно, спокойно, будто вносил порядок в хаос. Но это — позже. Сначала была длинная дорога, которой мог бы и не быть, случись всё иначе.

Он родился в многодетной семье в Речице — город маленький, но голоса у людей были большие: умели мечтать, рисовать, спорить. В доме Копелянов рисовали все. И да, маленький Ефим тоже, но держал карандаш скорее из уважения к общему занятию. На самом деле его манили книги. Чужие судьбы, новые города, неожиданные характеры — всё то, что в наступающей юности кажется билетом в другую жизнь.

Школу он прошёл ровно, без подвигов. Потом — работа в кинотеатре, где рисовал афиши. Честная, простая работа, которая позволяла держаться на плаву. Но жить в маленьком городе — как стоять в узком коридоре: дышать можно, двигаться толком нет. В семнадцать он делает резкий поворот и уезжает в Ленинград, на «Красный путиловец», работая слесарем среди стука металла и черных от копоти рук. А дальше — поступление в институт живописи, архитектурный факультет. Хороший план, но не его план.


Потому что стипендия маленькая, а жажда движения — огромная. И вот однажды он замечает объявление: требуется массовка. Казалось бы — мелочь, подработка. Но именно там его впервые увидели. Не просто заметили: увидели характер, посадку головы, голос. Попросили остаться в театре. И он согласился. Без романтики, без долгих метаний — будто всю жизнь шёл к этому моменту.

Большой Драматический Театр впитал его как родного. Чем дольше он выходил на сцену, тем яснее становилось: это не работа, это дом. И пусть путь впереди обещал быть трудным, он шагал уверенно.

И где-то здесь начинается то, что принято называть «делами сердечными» — но в его истории любовь никогда не была украшением биографии. Она была испытанием.

В театре его появление произвело эффект не громкий, но заметный. Актрисы быстро почувствовали: перед ними человек с редким сочетанием спокойствия и внутренней силы. Красивый голос, характерная внешность — всё это видно с первого ряда. Но куда важнее было другое: он не пытался нравиться. Именно это и нравилось больше всего.

Партнёршей в спектаклях у него часто была Татьяна Певцова. Их дуэт на сцене работал почти автоматически, без напряжения. Это быстро переросло в роман — обычный, живой, без легенд и ореолов. В 1935-м они поженились. Пожалуй, слишком рано и слишком внезапно. Через несколько лет оба поймут, насколько сильно они различаются. Не в мелочах — в мировоззрении. Ефим любил порядок, Татьяна — подвижность. Оба были востребованы, оба ревновали. Две независимые силы, которые всё время искрили, но так и не сложились в одно пламя.

Разошлись тихо, но не без сожаления. Певцова — талантливая, эмоциональная, — позже ещё не раз пожалеет, что не удержала его. Когда Копелян начал сниматься в кино, его карьера пошла в гору, и предложение за предложением стали приходить почти без пауз. А киношные гонорары в те годы были для актёров настоящей удачей. Она же, в отличие от него, так и не получила того внимания режиссёров, которое рассчитывала иметь.

Но судьба редко даёт передышку. На горизонте уже сгущалась война.

Копелян ушёл добровольцем одним из первых. Ни тени сомнений, никаких попыток скрыться за творческой профессией. Фронт быстро сгрызает романтические представления, но он держался стойко. В 1943-м его демобилизовали, и он вернулся на сцену БДТ так, будто никуда не уходил — только в глазах появилось то особое спокойствие людей, которые близко видели смерть.


Но в его жизни уже появился человек, о котором позже будут говорить: «Свой». Это слово на редкость точно передавало всё, что между ними было.

В мае 1941 года он встретил Людмилу Маркову — молоденькую актрису с искренним, почти лукавым взглядом, в котором жила жажда жизни. Разница в опыте между ними была огромной: он уже десять лет играл в театре, она только вошла в этот мир. Но когда он посмотрел на неё, его знаменитые усы едва заметно дрогнули — жест, который знали все коллеги: Копелян кого-то выделил.

Она отметила его почти сразу. Но ухаживания в привычном понимании так и не было: он просто был рядом, разговаривал, провожал, поддразнивал — ровно настолько, чтобы ей хотелось снова оказаться в этой легкой, доброй близости.

Два года они ходили вокруг решения. И когда оно созрело, признаков романтики ждать было бесполезно. Однажды он перехватил её за руку и совершенно серьезно сказал, что в три часа дня будет ждать её у ЗАГСа. «Документы не забудь». Всё. Эта фраза стала предложением. И Маркова согласилась — не потому что это был порыв, а потому что так и должно было быть.

Они расписались в мае. Тот май, который через месяц превратится в самый тяжелый год страны.

Если бы кто-то тогда сказал им, что свадьба станет длинным, почти легендарным союзом, прошедшим через блокаду, фронт, разлуку, болезнь и отчаянные радости сцены, вряд ли бы поверили. Но судьба, похоже, решила сыграть густыми красками — без полутонов.

После начала войны он ушёл на фронт, она — в труппу Балтийского театра, который ездил по военным госпиталям. Иногда им удавалось встретиться в осаждённом городе, иногда — только обменяться письмами. Маркова хранила эти письма всю жизнь. Не публиковала, не показывала никому, отказывалась от ток-шоу и интервью. Не из кокетства — из уважения к той части их любви, которая принадлежала только им.

С фронта он нередко привозил ей пайки. Однажды не принёс — встретил друга, который едва держался на ногах, и отдал ему всё, что вёз домой. Маркова улыбнулась, когда услышала эту историю. Она знала: именно так он и поступил бы.


После Победы они вернулись к театру, и публика буквально штурмовала кассы, чтобы попасть на спектакли Копеляна и Марковой. Когда родился сын Кирилл, семья стала казаться образцом тихой, странной гармонии: яркие, темпераментные на сцене — удивительно спокойные дома.

Но жизнь всегда держит в рукаве карту, которой никто не ждёт.

Дом Копеляна и Марковой не походил на артистическое гнездо с бесконечными разговорами о премьерах и светскими визитами. Они не спорили до ночи о постановках, не делили роли, не сравнивали успехи. На сцене бушевали страсти, но за порогом театра начиналась другая реальность: тихие вечера, редкие гости, редкое счастье просто быть рядом.

Людмила — молодая, яркая, темпераментная — иногда вспыхивала, когда видела, с каким восторгом зрительницы встречают её мужа. Ревновала — честно, открыто, по-живому. Но каждая попытка раскрутить сцену заканчивалась одной его фразой. Тихой, спокойной, почти ленивой: «Ты же знаешь — ухаживать я ленюсь». Эта простая шутка действовала лучше любых клятв. Он был верен без демонстрации верности. Он просто так жил.

Она училась у него этому спокойствию. Училась принимать жизнь без рывков и надрывов, смотрела на него и впитывала — как человек умеет ровно проходить через тревоги, через ежедневные мелочи, через неопределённость. Он был старше на десять лет, но разница никогда не превратилась в дистанцию: скорее в тихую опору, которую она ощущала без слов.

Такой могла бы остаться вся их жизнь — размеренной, полной сцены, любви, маленьких привычек. Если бы не удар, который разрушил всё, к чему они так долго пришли.

Их сын, талантливый и уже заметный актёр, однажды вернулся домой побитым. Даже слово «побитый» звучит мягче, чем было на самом деле. Его избили до инвалидности — жестоко, с яростью, без причин, как это бывает в подворотнях, когда на пути встречаются люди, у которых внутри не осталось ничего человеческого.


Врачи вытащили его с того света — буквально. Но последствия уже нельзя было переписать. Кирилл выжил, но остался инвалидом. И остался жить с матерью до последнего дня.

Эта рана разорвала семью не криком, а молчанием. Людмила ходила по квартире как по минному полю, задавая один и тот же вопрос: «За что?». Ефим работал ещё больше, помогал сыну, держал жену, как мог. Поднимал её словами, действиями, умением смотреть вперед. Говорил, что жить можно и нужно. Что это не приговор, не конец пути. Что трое справятся.

Но сам он не справился.

После трагедии здоровье Копеляна пошло вниз стремительно. Он держался, как человек, который всю жизнь привык быть сильным для других. Но сила — не бесконечна. 6 марта 1975 года его сердце остановилось. Без пафоса, без громких последних фраз — просто остановилось. Так иногда уходит человек, который слишком долго нес на себе чужую боль.

Похороны превратились в стихийное прощание. Ленинград вышел на улицу как будто провожает своего соседа, друга, человека, которого знал каждый дом. Люди плакали, стояли молча, будто вместе пытались удержать в воздухе его добрый, узнаваемый голос.

Маркова… О ней тогда было страшно даже думать. Она выглядела так, словно все звуки вокруг стали тише. Не потому что она сыграла горе — она не играла. Она просто не знала, как теперь дышать.

Что бы с ней стало, если бы через несколько дней её не вызвал Товстоногов? Он понимал: она стоит на краю. Или вернётся на сцену сейчас, или уйдёт за мужем — пусть не физически, но внутренне. Он позвал её — не как режиссёр актрису, а как человек человека.

Маркова вышла. Перед спектаклем собрала труппу и попросила только об одном — не смотреть на неё глазами жалости. Просто играть. И она играла. На той самой сцене, где недавно стоял гроб с телом Копеляна. Она знала: ей нужно жить. Для сына. Для себя. Для того, что он называл простым словом «надо».

Много позже коллеги будут вспоминать: она держалась не силой, а неизменной верностью. Она прожила без мужа тридцать девять лет. Не искала замену. Не пыталась снова строить любовь. Ей сама мысль об этом была неприятна. Для неё существовал только один человек — тот, который стал её судьбой.

Она играла до девяноста. Улыбалась спокойно. Держалась гордо. Всю жизнь жила как бы с его взглядом за плечом — не строгим, а тёплым, поддерживающим.

Весной 2014 года, в девяносто два года, она ушла. Её похоронили рядом с ним. И там, на этом тихом участке кладбища, завершилась история редкой любви — тяжелой, непридуманной, честной до последнего дня.


Иногда кажется, что о знаменитых актёрах известно всё: роли, титры, биография, осторожные фразы в интервью. Но в случае Ефима Копеляна истинная суть оказалась не на афишах, а в той тихой линии жизни, которую обычно никто не замечает. Он не был человеком эффектных жестов. Не стремился к славе. Не пытался перепрыгнуть в категорию «легенд». Просто делал своё дело — ровно, честно, на пределе достоинства.

И эта честность каким-то образом передавалась зрителю через экран. В его голосе, который знаком каждому, слышалась не дикторская выправка, а внутренняя устойчивая правда. Он говорил так, будто за кадром стоит настоящий человек, который знает цену словам и не тратит их зря. Голосом Копеляна доверяли. Возможно, больше, чем многим живым политикам, артистам, общественным фигурам.

Но в его судьбе было то, что редко встречается в профессии, где люди нередко мечут громкие слова о вечной любви и выгорают после третьей премьеры: он умел быть надёжным. Не в значении «удобным», не в смысле «безопасным», а именно надёжным — как точка, от которой можно оттолкнуться, зная, что она не подведёт.

Поэтому история его и Людмилы Марковой воспринимается не как романтическая легенда, а как доказательство того, что любовь может быть не бурей, а глубиной. Не вспышкой, а опорой. Спокойной, но стойкой, выдержанной, как старое дерево, чьи корни пережили огонь и лёд.

Почти сорок лет она прожила без него, не пытаясь заполнить пустоту новыми лицами. Не из трагедии, не из жертвенности, не из ритуальной преданности — просто потому что рядом не появилось никого, кто был бы достоин разделить их общий воздух. Она однажды выбрала и больше не переписывала выбор.

В этом — что-то чересчур честное для нашего времени. Сегодня, когда биографии летают по соцсетям, эмоции расходуются быстрее, чем воспоминания, а люди бесконечно ищут друг друга, их история выглядит почти вызывающе спокойной. Не идеальной — настоящей. С болью, потерями, страхом, нежностью и той твёрдой линией верности, которая идёт через всю жизнь, не ломаясь.

И всё же, когда вспоминаешь Копеляна, мысли неизбежно возвращаются к его голосу. Он звучал так, будто рядом стоит человек, который знает, что самое ценное — это способность быть опорой там, где другие ломаются. Он был таким на сцене, на фронте, дома — и, вероятно, именно этим и прожил свою жизнь до конца.

Каждый раз, когда слышу его закадровые слова в старых фильмах, мелькает одна мысль: он говорил так, будто отвечает за смысл, а не за текст. И именно такие люди формируют доверие — не громкими ролями, а внутренним стержнем.

Вот почему память о нём живёт не в романтизации, не в фанатских легендах, не в препарированной биографии. Она живёт в ощущении присутствия — спокойного, уверенного, честного. Того самого, которого так не хватает вокруг.

И остаётся только один вопрос, который хочется задать читателям — вопрос без правильного ответа, но с нужным поводом задуматься:

Как вы считаете, что сегодня ценится больше — талант или способность оставаться человеком, на которого можно опереться?

Гpoб c пeтpушкoй. Coвeтcкaя oвoщнaя мaфия зapaбaтывaлa миллиoны нa укpoпe

 


Гpoб c пeтpушкoй. Coвeтcкaя oвoщнaя мaфия зapaбaтывaлa миллиoны нa укpoпe

Раннее утро 1975 года. Аэропорт Внуково. Сонные сотрудники готовятся выдать группе скорбящих граждан тело родственника, прибывшее из Еревана. Гроб, документы, паспорт – всё в порядке. Сопровождающая женщина с заплаканным лицом судорожно комкает платочек.

И вдруг одна из работниц аэропорта не выдерживает:

– Так, всё! Вызываю милицию. Эти лица мне уже родные стали. Каждую неделю одна и та же компания какой-то гроб везёт!

Милиция присмотрелась и... принюхалась. От гроба пахло не тленом, а чем-то свежим, приятным. Травой. Почти волшебно.

Несмотря на протесты "родственников", гроб вскрыли.

Петрушка. Укроп. Кинза. Гроб был набит превосходной зеленью.

Так раскрылась одна из самых гениальных схем советской овощной мафии – система, которая за двадцать лет превратилась в империю со своими королями, жертвами и расстрелами.

Как всё начиналось: овощной ужас

Овощные магазины в СССР не могли похвастаться чистотой. Входишь – и будто на грядку попадаешь. Картошка в мешках прямо на полу, сырость. Мокрые овощи, половина из которых – откровенная гниль. Жуткие запахи, никакой упаковки.

Морковка, лук, капуста. Выращивалось всего этого в Советском Союзе много, но на прилавках лежал какой-то ужас. Внизу – гниль, сверху немножко хорошей картошки. Высыпать из пакета и выбрать невозможно – покупаешь все три килограмма, приносишь домой, и после отбрасывания гнили из трёх килограммов остаётся в лучшем случае один съедобный.

Овощные магазины

А если в магазин завозили хорошие яблоки, апельсины или бананы – начиналась настоящая война. Люди стояли по два-три часа в очереди. Дефицитом были даже родные огурцы и помидоры.

В июне 1983 года пленум ЦК КПСС признал: торговля овощами и фруктами в стране налажена безобразно. Производство растёт, а потребление падает. Почему? Потому что пока овощи ехали до покупателей, потом хранились на базах – превращались в кошмар.

Систему эту среди торговых работников называли "гнильторгом".

Каждая овощебаза ежегодно проводила "реанимацию" овощей. А помогали им в этом бесконечные ряды интеллигенции, студенты которых гнали перебирать гниль.

Государственная система не работала. Зато прекрасно работала другая.

Король овощей: Мхитар Амбарцумян

Осень 1983 года. На лоне природы – грандиозный банкет. Дорогой коньяк, невиданные яства. Хозяин праздника Мхитар Амбарцумян устраивает пикник для своих людей – начальников автоколонн, больших шишек из плодоовощторга, заведующих складами. Всех, кто помогал ему заполнить хранилища хорошими овощами.

После нескольких тостов один из гостей отводит Амбарцумяна в сторону:

– Мхитар Арутюнович, вы слышали? Директора Внешпосылторга Авилова арестовали. И жену его, замдиректора Елисеевского.

Амбарцумян побледнел. Виллов был ему хорошо знаком. При Брежневе всё работало тихо. Все были довольны. И вдруг приходит Андропов, начинаются чистки, показательные дела...

Почти двадцать лет, с 1964 года, Амбарцумян возглавлял Дзержинскую плодоовощную контору – одну из самых больших во всём Советском Союзе. По статусу директор овощебазы был уровня прокурора или второго секретаря райкома.

И Амбарцумян был действительно одним из лучших.

Парадокс в том, что те руководители, которые действовали строго по закону и не заботились о личном заработке, – у них просто всё гнило. Овощи приезжали то зелёными, то грязными, то уже подгнившими. Без специального оборудования, в холодных помещениях, с равнодушным персоналом – сохранить было невозможно.

Амбарцумян умел договориться со всеми. Прежде всего – с поставщиками, чтобы не везли гниль. У него были лучшие венгерские яблоки и отборная картошка. Самый богатый ассортимент зелени во всём Союзе. Нормальные марокканские мандарины, апельсины, бананы – не гнилые.

Схемы: от лимонов до гробов

Схема была гениально проста. Амбарцумян получал хороший товар, занижал ему кондицию сразу. Допустим, все апельсины целые, отличные. Он ставит в документах: кондиция 10%. Потом отправляет через местные овощебазы в магазины, и эти 10% возвращаются наличными.

То есть в документах значилось: отправлен товар, 10% которого – некондиция, которую списали, денег за неё не получали. Но товар-то был отличный! Продавался полностью. И благодарный директор магазина, конечно, левым заработком делился.

Но к Амбарцумяну ещё нужно было пробиться, и это стоило дополнительных денег.

– Мне нужен товар быстрее, – договаривались между собой директора магазинов. – Я тебе заплачу, чтобы ты меня пропустил вне очереди.

Эти деньги Амбарцумян отдавал во внешнеторговое объединение, стимулируя поставлять только свежее, только хорошее.

Дзержинская овощебаза работала по капиталистическим принципам. Главное – прибыль, которой Амбарцумян справедливо делился с огромным количеством людей: от рядовой работницы до высоких чиновников, которые берегли его от проверок ОБХСС.

С каждого директора магазина Амбарцумян получал неустановленную сумму взятки – не меньше 500 рублей в месяц. Кто-то давал больше. Собрав деньги, он раз в месяц ездил к руководителям – директору Главмосплодоовощпрома и другим. А те уже несли в Московское управление торговли.

А схем обогащения было множество.

Мхитар Амбарцумян был очень уважаемым человеком. Фронтовик, ветеран, орденоносец. Не липовый, а настоящий

Мокрая картошка. Простейшая операция – полить водой картошку перед взвешиванием. Она становится влажной, грязной, тяжёлой. Эта влага даёт лишний вес. По Москве ходили легенды, что директор одной овощебазы заработал на мокрой картошке миллион рублей.

Вес тары. Всё приходит в ящиках, мешках. Есть вес товара и есть вес тары. Можно поставить вес ящика 200 граммов, а можно – килограмм. Если ставишь килограмм, на каждом ящике наваришь рублей пять-шесть. А ящиков – сотни.

Пересортица. Картошка бывает разная: по 10 копеек и по 15. Мандарины – по полтора рубля и по два. "Смешивай и получай золото", – как говорили алхимики. Если директор всё правильно делает, у него в день 300-500 рублей остаётся неучтённых доходов.

Чернослив. Если на овощебазу приходила смесь из сухофруктов, в магазины она поступала без чернослива. Работницы сутками выбирали его для отдельной продажи. Компот стоил рубль двадцать, а чернослив отдельно – два рубля.

Но самая знаменитая схема была с лимонами.

Лимонная афёра

Советские селекционеры вывели особо крупный сорт лимонов, но ему не дали ходу. Какой-то высокий чиновник заявил: "Советскому народу не нужны лимоны, которые не влезают в советские стаканы".

Лимоны продавали поштучно. Маленький – 15 копеек, средний – 25, большой – 45.

На овощебазах оценкой лимонов занимались калибровщицы. У них были линейки с отверстиями. В зависимости от того, в какое отверстие лимон проходил по диаметру, устанавливалась цена.

Затем составлялся акт. Количество мелких лимонов завышалось, крупных – занижалось. Лимоны ехали в магазины, где продавались по правильным ценам. Крупный – 45 копеек. Но на бумаге крупных было в три раза меньше.

Пять лет следователи писали в Главное управление торговли: лимоны надо продавать на вес! Поштучная торговля порождает страшное воровство. Но в ответ получали: "Нецелесообразно".

Когда калибровку лимонов всё же отменили и ввели единую цену за килограмм, стало ясно, какие суммы зарабатывала мафия. Без изменения цены, только за счёт перехода на весовую систему, стоимость реализованных лимонов увеличилась на 3,5 миллиона рублей.

А самой изощрённой была схема с гробами.

Мёртвые души и живая зелень

Фрукты и овощи из Азербайджана, Грузии, Армении ехали поездами и машинами. Но жителям солнечных республик хотелось сократить время доставки – грузить апельсины бочками в самолёты Аэрофлота.

С этим было сложнее. И тогда придумали гениальный ход.

В аэропорт, допустим, в Баку приезжали плачущие родственники с гробом. Сдавали багаж. Сопровождающее лицо – тоже с заплаканным платочком. Гроб грузили в самолёт, человек летел вместе с ним. Прилетал в Москву, гроб выгружали, машина увозила. А сопровождающий улетал обратно.

В Подмосковье были собственные тепличные хозяйства с укропом и петрушкой. Но государственная система не могла конкурировать с частниками, которые умели не только выращивать, но и правильно хранить, доставлять и продавать.

Практически каждую неделю в течение года одна и та же компания везла гробы. Пока кто-то не обратил внимание.

Железная Галина

У директора Покровской овощебазы была своя легенда. Её называли Железная Галина. По статусу она была уровня прокурора, второго секретаря райкома.

Женщина выдающаяся. Ещё в советское время она стала прообразом Антонины Чугунниковой, героини популярного сериала "Следствие ведут знатоки".

– У меня убыль минимальная, – говорила героиня в исполнении Зинаиды Шарко. – Люди работают на совесть.

Галина Падальцына действительно держала базу так, что её все боялись. Директора других овощебаз сначала говорили: баба не справится. Слишком большая база, работники пьют и воруют. Но Подолицына навела порядок.

В материалах следствия было сказано: "Она была очень властная, но отличная управленница".

У Падальцыной была дочь, которую она растила в совершенно не советском стиле. В доме постоянно жила прислуга, обеды сервировали как в дорогом ресторане. Доходы были огромные.

Галина открыто демонстрировала богатство. Носила бриллианты. Может быть, блеск этих бриллиантов её и подвёл.

– А не написать ли на неё? – шептались завистники. – Слишком блестят бриллианты. Слишком вызывающе.

Общий фон советской жизни был одинаковым и простым. Представители высшей власти поражали аскетизмом. Суслов ходил в одном плаще, Андропов отказывался от казённой дачи. Существовал негласный уровень сознания: не высовывайся. Если воруешь – воруй скромно.

А торговые работники стали жить "не по средствам". Охотились за бриллиантами, были завсегдатыми Берёзок. В какой-то момент словно забыли, что живут в стране всеобщего равенства.

Это стало раздражать партийную верхушку.

Ленинградские бананы

Осенью 1983 года хозяин ленинградских овощебаз Капитон Кузнецов не проводил дня без валокордина и валерьянки. То на одной базе, то на другой шли проверки. Там, куда ещё не пришёл ОБХСС, сотрудники в панике подделывали документы – защищали хвосты. За ночь переписывали товарные книги.

Кузнецов своё состояние сделал на бананах.

Приезжали они из Африки зелёными. Доходили до товарного вида уже на базах. Их ставили на дозарку в большие камеры, куда запускали пар. Но бананы гигроскопичны – набирают этот пар в себя.

С тонны зелёных бананов выходило тонна 150-200 уже жёлтых. Умножаем 150 килограммов на два рубля – это 300 рублей. В день иногда выходило по 10 тонн обработанных бананов.

Кузнецов был очень богатым человеком. Но в семью криминальных доходов не носил – всё уходило на тайную страсть, любовницу Розу, обожавшую роскошь.

– Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо, – оправдывался он на следствии.

Пухлые конверты за реализованные левые бананы Кузнецов получал от благодарных директоров магазинов минимум два раза в неделю. Следователи доказали продажу неучтённых бананов на 66 тысяч рублей, что было смешно и далеко от истины. Он заработал минимум в десять раз больше.

Но директора магазинов давать показания против Кузнецова не хотели. В их глазах он был не вором, а хорошим работником и уважаемым человеком.

– Бывший офицер Советской армии, весьма образованный, приятный во многих отношениях человек, – так говорили о нём.

Гром среди ясного неба

Андропов развернул борьбу против своих конкурентов, компрометируя их связями с теневыми экономическими структурами.

Первым арестовали директора гастронома №1 – Елисеевского. Юрий Соколов поражал воображение советских людей. Остров изобилия посреди убогой реальности. Под прилавком – импортный алкоголь, сигареты, копчёная колбаса, сыры, шоколад, икра.

Соколова арестовали за десять дней до смерти Брежнева. Сначала держался бодро – в друзьях у него был министр МВД Щёлоков, Галина Брежнева с мужем Чурбановым, начальник главка торговли Тригубов.

После смерти Леонида Ильича Соколов сразу начал давать признательные показания. Понимал: это звёздный час Андропова, покровители бессильны.

Когда услышали приговор – расстрел – все удивились. Он был участником войны, у него были смягчающие обстоятельства, всё откровенно рассказал.

В системе столичного главторга, начиная с лета 1983 года, к уголовной ответственности привлекли более 15 тысяч человек. Почти все честно рассказывали следствию, как работали их схемы.

Но усушка, утряска, работа с гнилью следователей не интересовали. Задача была – выбить информацию о взятках, которые уходили партийным шишкам наверх.

Вскоре стало понятно: по-другому в советской торговле работать было невозможно.

– Люди были поставлены в такие условия, что для того, чтобы иметь товар – а всё фондировалось, был дефицит, – они обязаны были угождать властимущим, – объясняли на следствии.

Герой войны

Мхитар Амбарцумян не покупал жене бриллиантов, не ездил на роскошных "Волгах", не устраивал загулов в Ялте. Широкие жесты позволял себе только в отношении бизнес-партнёров. Жил для человека такого уровня довольно скромно.

Он прошёл войну. Был одним из двухсот солдат, бросивших фашистские знамёна к стенам Кремля на параде Победы. Ранен, награждён орденами Красной Звезды, Славы, медалями за взятие Берлина, Будапешта, за оборону Москвы.

Герой соцтруда. Причём это звание получил совсем незадолго до процесса.

На первом же допросе он честно обрисовал систему овощной торговли в столице, признал вину в получении и раздаче взяток. Следователь стал ему сочувствовать – Амбарцумян совсем не был похож на наглого вора.

– Он не то чтобы отъявленный негодяй или взяточник. Оно всё так работало. По-другому было нельзя, – говорили потом.

Вместе с Амбарцумяном арестовали 16 человек – директоров овощных магазинов, холодильников, складов. Всем дали от 12 до 14 лет.

Амбарцумяна приговорили к расстрелу.

Последнее письмо

Сидя в камере смертников, он долго думал – стоит ли просить о помиловании. Решился. Написал ходатайство председателю президиума Верховного Совета РСФСР:

"Очень прошу вас, не убивайте меня. Не спешите это делать. Ведь убийство, в какой форме оно не выражалось, всегда было, есть и будет убийством. Я не убийца.

Я признавал и признаю себя виновным. Раскаялся, полностью всё осознал, оказал огромную помощь следствию, добровольно сдал все ценности.

Эти деньги, которые я вынужден был брать по независящим от меня обстоятельствам, я их не пропил, не прокутил. Возместил полностью".

О смягчении участи Амбарцумяна просил весь коллектив Дзержинской овощебазы, ветераны войны, односельчане, все члены семьи.

Председатель Верховного суда ответил: "Ходатайство о помиловании Амбарцумяна М.А. отклонить".

Все имущество конфисковали. Мебель, ордена, даже обои. Жена и дети остались нищими. Их не брали на работу, развернули травлю.

– Ничто не помогло ему. Никакие регалии, – вспоминали позже. – Его расстреляли.

Амбарцумяна и Соколова расстреляли, безусловно, в показательных целях. По сути их вина не была соизмерима приговорам.

Это был заказ. Заказ Андропова, который хотел встряхнуть московские власти и всех, кто крышевал столичную торговлю. Показать, какой страшной может быть машина государства. Что теперь другие времена. Не дорогой Леонид Ильич, при котором цвела коррупция и никто не боялся наказания.

Они попали под кампанию. И что самое обидное – это не имело системного продолжения. Прошёл этап, выдернули людей, посадили или расстреляли. И всё дальше пошло, как было.

Эпилог

Сравнительно легко отделалась только Железная Галина.

Кроме обычных схем с овощами она пошла дальше – отгружала товар для продажи на рынках нелегально, не по госрасценкам. Народный контроль и милиция вскрыли массу фактов хищений.

Но перед судебным заседанием дочь Падальцыной узнала правду. Всю жизнь мать рассказывала о муже-генерале, погибшем на службе. В комнате стояло папино кресло, семья отмечала день его рождения и гибели. А отца не существовало – мать купила липовые документы, чтобы не носить клеймо матери-одиночки.

Открыв на суде папку с документами, директор Покровки увидела записку дочери: "Мама, если хочешь, чтобы я осталась с тобой, будь честной".

И созналась во всём. Приговор был мягким.

К концу девяностых Галина Падальцына, успешно поучаствовав в приватизации овощебазы, сдала позиции и передала свою долю акций дагестанским предпринимателям.

Она сдавала позиции, не вступая в борьбу. Поступала благоразумно – сохранила жизнь. Те директора, которые сопротивлялись этническим кланам, пытались защищать права и порядок, получали пулю.

Покровскую базу открыли к олимпиаде-80. Железная Галина правила там балом. Потом постепенно овощные группировки – дагестанская и азербайджанская – оттеснили её.

Овощная мафия нового времени была страшной силой, по сравнению с которой то, что творилось на этом рынке в брежневское время, – цветочки.

Корни этой огромной криминальной системы – в советском прошлом. Овощная мафия начала формироваться в начале семидесятых. Когда из Азербайджана, Грузии и Армении в Москву поехали тонны левой продукции. На частников смотрели сквозь пальцы, и они постепенно завоевали все рынки страны.

Те, кто пытался работать по закону, проигрывали. Те, кто научился лавировать в системе, – зарабатывали миллионы. А кто-то поплатился жизнью, став жертвой политических игр.

И всё началось с гроба, набитого петрушкой, в аэропорту Внуково ранним утром 1975 года.
Подписаться на: Комментарии (Atom)