«Знaeшь, зa чтo я eгo бpocилa?»: Eй былo 57 лeт, кoгдa oнa paccкaзaлa пpaвду пpo Eceнинa
«Знаешь, за что я его бросила?»: Айседора Дункан сказала это тихо, почти между делом, глядя на бокал дешёвого розового вина в своих руках. Терраса маленького кафе в Ницце, жаркий вечер, запах раскалённого камня и жасмина. Лето 1927 года. Через два месяца она погибнет, но об этом пока не знает никто.
Мэри Дести, старая подруга, сидевшая рядом, осторожно поставила чашку на блюдце. За полтора года после гибели Есенина они обходили эту тему кругами, как обходят яму на знакомой дороге. Были вечера, когда Айседора пила слишком много и повторяла его строчки на ломаном русском, путая ударения. Были ночи, когда плечи её вздрагивали беззвучно. Но вот так, трезвым голосом, при ясном закатном свете начать этот разговор, она не решалась ни разу.
«Все думают: из-за водки. Из-за скандалов. Из-за того, что он швырял мои вещи в стену и рвал фотографии.»
По улице внизу проехал автомобиль. Пыль поднялась лёгким золотистым облачком и медленно осела на перила террасы.
«Нет, Мэри. Я бросила его, потому что любила стихи больше, чем человека. А потом поняла страшное: без этого человека стихов бы не было вовсе.»
Чтобы понять, что стояло за этим признанием, нужно вернуться на шесть лет назад. В промёрзшую, голодную, отчаянно живую Москву двадцать первого года.
Москва в октябре 1921 года была городом, который одновременно умирал и рождался. На Тверской ещё стояли следы баррикад, в подворотнях торговали самогоном и папиросами поштучно, а в бывших дворянских особняках открывали пролетарские клубы и танцевальные студии.
Подробнее
Музыка и аудио
Кинофильмы
Справочные материалы о фильмах
В одну из таких студий, а точнее в мастерскую художника Георгия Якулова на Большой Садовой, Айседора попала вечером третьего октября. Ей было сорок четыре года.
За плечами лежали двадцать лет мировой славы, гибель двоих маленьких детей, утонувших в парижской Сене вместе с автомобилем, несколько выжженных дотла романов и свежее приглашение наркома Луначарского: приехать в Советскую Россию строить школу свободного танца.
В мастерской пахло скипидаром, масляной краской и махорочным дымом. На стенах висели эскизы театральных декораций, яркие, угловатые, похожие на осколки разбитого витража. Кто-то наигрывал на расстроенном рояле что-то отдалённо похожее на вальс.
Было тесно, шумно, и от табачной мглы щипало глаза. А потом вошёл он. Двадцать шесть лет. Золотые кудри, скуластое лицо, голубые глаза с рязанским, чуть насмешливым прищуром. Одет бедно: потёртый пиджак, рубашка не первой свежести. Но двигался так, словно вся мастерская принадлежала ему одному. Словно этот вечер был устроен ради его появления.
Сергей Есенин. Он начал читать стихи. Айседора не понимала ни слова по-русски, и ей не нужно было. Она слышала музыку. Ритм, идущий не от головы, а от земли, от чего-то древнего и неприрученного. Голос его то взлетал до крика, то падал до шёпота, а пальцы сжимали воздух, будто он лепил из него что-то хрупкое и обречённое.
«Ангел», шепнула она по-английски, обращаясь к стоявшему рядом знакомому. Есенин не знал этого слова. Но посмотрел на неё через головы двадцати человек, и взгляд его задержался. Потом, в десятках мемуаров, эту встречу опишут по-разному. Каждый свидетель добавит своё. Но Мэри Дести, шесть лет спустя, на террасе в Ницце, услышала ту версию, которая единственная имела значение.
«Я увидела его и поняла: передо мной человек, который горит. По-настоящему. Не как я на сцене, не как актёр, играющий страсть. Он горел, как горит сухая трава, как вспыхивает бумага от спички. Мне нужно было отойти. Вместо этого я протянула руки к огню.»
Первые их недели были странными, как сон, в котором понимаешь чужой язык, хотя наяву его не знаешь. Есенин стал приходить к ней на Пречистенку, в бывший купеческий особняк, который советская власть отдала под школу танца. Комнаты были огромные, с лепниной на потолках и облупившейся позолотой. Батареи едва грели. Айседора куталась в шали и танцевала для него одного, босиком по ледяному паркету. Он не аплодировал. Сидел на полу, подтянув колени к груди, и тихо произносил что-то по-русски. Она не разбирала слов, но чувствовала интонацию: нежность, тревогу, удивление.
Барьер в языках, который позже все будут вспоминать как забавный анекдот, на деле оказался ледяной стеной. Сквозь неё видно, но коснуться невозможно. Она говорила ему по-английски длинные, горячие фразы о любви и искусстве. Он слышал интонацию, не смысл. Отвечал по-русски: путано, нежно, иногда зло, и она тоже улавливала лишь мелодию, а не слова. Их переводчиками становились случайные люди: поэт Мариенгоф, секретарь Шнейдер, знакомые, зашедшие на чай. Вы можете себе предствить: ваше признание в любви проходит через третьего человека, который переводит, сглаживает, додумывает от себя. Ваша ссора звучит чужим голосом. Каково это? Как кричать через толстое стекло.
Но кое-что между ними не нуждалось в посредниках. Мариенгоф вспоминал один ноябрьский вечер на Пречистенке. Айседора танцевала в полутёмной зале, а Есенин сидел в углу и писал. Карандаш царапал бумагу. Босые ноги шлёпали по паркету. Эти два звука, каждый по-своему ритмичный, сплетались в странную, ни на что не похожую мелодию. Есенин поднял голову и сказал: «Изадора, ты моя.» Это были первые русские слова, смысл которых она поняла без перевода. А позже, провожая его до трамвая, Мариенгоф услышал другое: «Она старая. Но когда танцует, у неё лицо ребёнка. Я такого не видел.» Мариенгоф запомнил и записал. Слова сохранились.
Второго мая 1922 года они расписались в загсе Хамовнического района. Церемония заняла десять минут. Айседора пришла в простом сером платье. Есенин надел костюм, одолженный у приятеля. Рукава были ему чуть коротки, и он то и дело одёргивал манжеты. Она взяла его фамилию: Дункан-Есенина. Он тоже взял её: Есенин-Дункан. Обменялись именами, но так и не научились обмениваться словами тогда, когда это нужнее всего.
Свадьба понадобилась не для чувств. Для документов. Айседора планировала гастроли по Европе и Америке, и без штампа в паспорте Есенина бы не выпустили из страны. Советская бюрократия требовала бумажку. Любовь бумажек не требовала, но без них не могла пересечь границу. Первой остановкой стал Берлин. Потом Париж. И вот тут началось то, чего ни один из них не предвидел. Айседора Дункан приехала в Европу легендой. Женщина, перевернувшая мировой танец. Подруга Родена, бывшая возлюбленная миллионера Зингера. В каждом городе её встречали журналисты и поклонники, а рядом стоял молодой русский мужчина, которого представляли одинаково: «муж госпожи Дункан». Не «поэт». Не «великий русский лирик». Муж.
Есенин замечал всё. Каждый взгляд, каждое обращение «мсье Дункан», каждую газетную статью, где его фамилию набирали мелким шрифтом под её громким именем. Всё это ложилось в копилку тихой, нарастающей ярости, которая рано или поздно должна была взорваться. Из Парижа Мариенгоф получил письмо. Несколько строк, написанных размашистым почерком: «Толя, здесь меня не существует. Я тень красивой старухи. Мои стихи никому не нужны, потому что здесь не понимают по-русски. Я задыхаюсь.»
Слово «старуха» было жестоким. Ей сорок пять, ему двадцать семь. Разницу в возрасте, которую оба упорно не замечали, замечали все вокруг. И каждое чужое замечание ложилось между ними новым камнем в кладку невидимой стены. Айседора старалась. Она учила русские слова, записывая их в маленький блокнот крупными латинскими буквами. «Любовь». «Стихи». «Хлеб». «Не пей». Этот блокнот позже нашли среди её вещей. Самой затёртой записью оказалось «НЕ ПЕЙ», переписанное семь раз, много раз крупнее, будто она надеялась, что размер букв усилит их действие.
Она пыталась стать для него всем: матерью, женой, музой, импресарио. Устраивала контакты, планировала вечера поэзии, покупала дорогие костюмы. Но Есенин не хотел, чтобы его спасали. Он хотел быть равным. А рядом с Дункан это было невозможно: два пожара в одном доме не оставляют воздуха. В октябре 1922 года они отплыли в Америку. Айседоре нужны были деньги: школа танца в Москве пожирала средства, и она рассчитывала заработать серией концертов.
Есенин ехал формально как муж. По сути как человек, вырванный из почвы с корнем. Нью-Йорк обрушился на них ледяным ветром с Гудзона и стаей журналистов у трапа. Репортёры сыпали вопросами по-английски, фотографы щёлкали затворами, и Есенин стоял чуть позади Айседоры с улыбкой, которую она уже научилась бояться.
Это была улыбка человека, который ощущает себя предметом мебели. В Америке он потерялся окончательно. Без языка. Без друзей. Без возможности прочесть свои стихи кому-то, кто их поймёт. Он превратился в красивую тень великой женщины, которая на сцене становилась богиней, а за ней утирала пот со лба и считала доллары.
Пить он стал мрачно и бесконтрольно. Не так, как пьют поэты в романтических легендах: с размахом, с гитарой, с надрывом. Тихо. Сидя в номере, уставившись в окно на чужой город, где ни одна вывеска не написана кириллицей. Пустые бутылки из-под виски выстраивались на подоконнике, как фигурки проигранной партии.
Потом тишина взрывалась. Разбитое зеркало в бостонской гостинице. Перевёрнутый стол в чикагском ресторане. Крик среди ночи, от которого вздрагивали постояльцы за тремя стенами. Айседора спускалась к портье в халате, извинялась, платила за ущерб. Портье смотрели на неё с жалостью, которая хуже открытого презрения. Но один эпизод врезался в память острее остальных.
Январь 1923 года, Индианаполис. После очередного скандала Есенин заперся в ванной комнате. Айседора села на край кровати и слушала. За дверью лилась вода. Потом стихла. Тишина. Минута. Две. Пять. Она подошла к двери и позвала его.
Тихо, потом громче. Ничего. Ладони стали мокрыми. Она забарабанила кулаками. Ничего. Когда дверь вышибли, вызванный коридорный шагнул в сторону, и Айседора увидела: Есенин сидит на кафельном полу, целый и невредимый, и быстро царапает карандашом по обрывку бумаги, упираясь в колено. «Стихи», сказал он, не поднимая головы.
Она стояла в дверном проёме, вся дрожа, с мокрым от страха лицом, а он писал. На полу ванной комнаты чужого отеля в городе, название которого не мог выговорить. Из крана капала вода. Капли попадали ему на ботинок. Он не замечал. В ту минуту она поняла нечто простое и безжалостное. Его поэзия существовала не благодаря ей. И не вопреки.
Она жила параллельно, как второй организм внутри первого. Стихам не нужна была ни Айседора Дункан, ни её школы, ни её мировая слава. Им нужен был кафельный пол, капающий кран и одиночество. Можно ли спасти огонь от его собственного жара? Весной 1923 года они вернулись через Европу в Россию. Но Москва, которую нашёл Есенин, была уже другой. Или он стал другим. Скорее, и то, и другое.
Пока он колесил с Дункан по заграницам, выросло другое поколение. Маяковский гремел. Пастернак набирал силу тихо и неостановимо. Молодые конструктивисты открыто посмеивались над «деревенским Орфеем», который вместо революционных строф катался по парижским кабаре с американской танцовщицей. Это жгло его куда сильнее любой семейной ссоры.
Есенин стал исчезать из дома на Пречистенке на дни, иногда на недели. Возвращался с запахом чужого табака и дешёвого одеколона, с чернильными пятнами на костяшках рук. Молча раздевался. Молча ложился. Утром уходил, не выпив чаю.
А Айседора ждала. Она, которая всю жизнь уходила первой, из любого романа, из любого города, теперь сидела в гостиной, кутаясь в шаль, и смотрела на входную дверь, как деревенская жена. Её секретарь Илья Шнейдер запомнил один вечер в ноябре 1923 года. Вошёл в комнату и увидел Айседору над остывшим чаем. Она подняла глаза, и в них стояла такая глубокая, ровная усталость, что он невольно остановился на пороге.
«Илья, скажите правду. Мои танцы красивы?»
Он растерялся. «Конечно, Айседора.»
«А его стихи?»
«Они прекрасны.»
Она кивнула медленно, будто получив подтверждение чему-то, что давно знала, но боялась произнести вслух. «Вот в этом вся беда. Два огня в одном доме. Один точно уж гаснет.»
К весне двадцать четвёртого стало ясно: вместе они больше жить не смогут. Но слово «разлука» не произнёс никто. Его произнесла реальность: Айседора получила контракт на гастроли, и оба понимали, что он не поедет. Не потому что не хочет.
Потому что уже не может. Последняя их встреча в Москве была пугающе тихой. Так запомнил Шнейдер. Никаких разбитых ваз. Никакого крика. Двое людей в большой комнате, где уже сняли часть занавесок. Голые карнизы торчали, как обнажённые рёбра. Она складывала вещи в чемодан. Он стоял у окна и курил, выпуская дым в форточку. Октябрьский ветер тащил дым обратно в комнату.
«Изадора.»
Так он произносил её имя. По-русски, с ударением на третьем слоге. Ей всегда нравилось, как это звучит. Она обернулась. Он хотел что-то сказать. Губы двигались, перебирая слова, как перебирают монеты в кармане. Но нужное не нашлось. Он коротко махнул рукой и повернулся обратно к окну. Щёлкнул замок чемодана. Много позже, на террасе в Ницце, Мэри услышит об этой минуте.
«Знаешь, что было самым страшным? Не водка. Не разбитая посуда. Не его крики на языке, которого я не понимала. Самым страшным было то последнее молчание. Он молчал не потому, что ему нечего сказать.
Он молчал, потому что нужные слова предназначались не мне. Они принадлежали его стихам. Его берёзам, полям, кабакам, его России. Мне в этом мире места не было. Я была гостьей. Любимой, желанной, но гостьей. А гости рано или поздно уезжают.»
Она покинула Москву осенью 1924 года. Формально брак не расторгли. В документах она до конца жизни значилась как Дункан-Есенина. Но расстояние между ними давно перестало быть географическим. Она жила в мире движения, тела и пластики. Он жил в мире слова, где каждый слог весил, как камень на речном дне.
Эти миры столкнулись, обожгли друг друга и разлетелись в стороны, оставив ожоги, которые не заживут ни у него, ни у неё. Двадцать восьмого декабря 1925 года Сергея Есенина нашли мёртвым в ленинградской гостинице «Англетер». Ему было тридцать. Накануне он написал последнее стихотворение. По одной из версий, написал кровью: чернил в номере не оказалось.
Айседора узнала из газеты. Не из телеграммы, не из телефонного звонка. Из заголовка парижского утреннего листка, где его фамилию напечатали с ошибкой: «Essenine».
Мэри была рядом. Она потом описала этот момент с мучительной точностью, как описывают катастрофы: в замедленном, ненормально чётком времени. Айседора сидела за завтраком. Круассан, кофе, газета. Развернула страницу, и взгляд зацепился за фамилию, даже написанную неправильно. Губы шевельнулись, складывая буквы. Потом пальцы, ещё сильные, длинные пальцы танцовщицы, медленно сжались. Газета захрустела в кулаке.
Она не закричала. Не заплакала. Встала, аккуратно отодвинув стул, и ушла к себе в комнату. Закрыла дверь. Мэри стояла в коридоре и слушала тишину по ту сторону, и эта тишина была страшнее любого рыдания. Через два часа дверь открылась. Глаза у Айседоры были сухие, воспалённые, красные, будто она долго смотрела на яркий огонь, не моргая.
«Я знала, Мэри. С первого дня. Его стихи были одной длинной предсмертной запиской, растянутой на десять лет.»
В тот же день она отправила телеграмму в Москву: «Гибель Есенина потрясла меня. Он был гений. Протестую против легкомысленных комментариев по поводу его смерти.» Каждое слово подбиралось выверенно и долго, как подбирают ноты в реквиеме. Оставшиеся полтора года Айседора прожила в нищете, которая день ото дня становилась гуще. Школа в Москве работала без неё. Гонорары за концерты таяли. Деньги, когда-то заработанные в Америке, кончились давно. Она перебивалась по дешёвым отелям юга Франции, занимала у друзей, расплачивалась обещаниями, которым не суждено было сбыться.
Но Есенин не уходил из её повседневности. Она вспоминала его за обедом, посреди разговора, без связи с темой. Как он запрокидывал голову, когда смеялся. Как стучал пальцем по столу в ритм строчки. Как пах его пиджак, тот самый, потёртый, в котором она увидела его впервые в мастерской Якулова. Воспоминания приходили внезапно, как приступы. Она замирала на полуслове, глядя в одну точку, пока Мэри не касалась её локтя. Однажды на пляже в Ницце Айседора увидела молодого мужчину с золотистыми волосами. Загорелого, с развёрнутыми плечами. Он стоял по колено в воде и смеялся чему-то, что шепнула ему спутница.
Лицо Айседоры изменилось так резко, что Мэри схватила её за руку.
«Это не он», сказала Мэри тихо.
«Я знаю.» Голос Айседоры был ровным. «Но на секунду, на одну короткую секунду, мир опять имел смысл.»
Она носила с собой тонкую тетрадку в потёртом переплёте. Внутри, корявой кириллицей, с ошибками и пропущенными буквами, были переписаны несколько его стихотворений. Прочитать их правильно она не могла. Но помнила, как они звучали в его голосе, там, в московской мастерской, когда она ещё не знала ни слова по-русски, а уже чувствовала каждую ноту. Иногда, оставшись одна, она шептала эти строчки. Превращала русские слова в свой личный, непереводимый, никому больше не доступный язык. В тот вечер на террасе, летом 1927 года, Айседора говорила долго. Солнце ушло за крыши, и официант зажёг свечу на их столике. Пламя покачивалось от лёгкого морского ветра. Тени на лице Айседоры двигались, делая её то старше, то моложе, будто время не могло решить, какой она была на самом деле.
«Все говорят: я бросила Есенина, потому что устала. Устала от запоев, от скандалов, от оскорблений на языке, которого я не понимала. Это правда, Мэри. Всё это было. Но разве я не знала, за кого выхожу? Знала с первой секунды. Увидела огонь и всё равно шагнула в него.»
Она сделала глоток вина. На белой скатерти осталось розовое пятно, круглое, как печать.
«Я бросила его, потому что поняла одну вещь. Простую и непоправимую. Моя любовь убивала в нём то единственное, за что я его полюбила.»
Свеча потрескивала. Мэри молчала.
«Рядом со мной он переставал быть поэтом. Становился мужем. Скандалистом. Пьяницей с красивым лицом, которого таскают по европейским гостиным, как комнатную собачку. А стихи, Мэри, его стихи рождались не из счастья. Они рождались из тоски. Из русской глины, из берёзовой рощи, из запаха прелого сена и самогона, из кабацкого дыма. Из всего того, от чего я так старательно его увозила.»
Она провела пальцем по ободку бокала. Стекло отозвалось тонким, дрожащим звуком, похожим на далёкий колокольчик.
«Я увезла его из России, думая, что дарю ему мир. А на деле оторвала от корней. Он сох у меня на глазах, Мэри. Как срезанный цветок в вазе. Ещё красивый, но уже не живой. Он пил, потому что не мог писать. Не мог писать, потому что мой мир заглушал его голос. Мои сцены, мои зрители, мои языки, мои друзья. Всё моё. А ему нужно было только своё.»
Долгая пауза. Пламя свечи качнулось и выпрямилось.
«И тогда я сделала единственное, что могла. Ушла. Не потому что разлюбила. Потому что поняла: если останусь, доломаю то, что от него ещё осталось. Его русскую душу. Его голос. Его слова. Я решила: без меня он вернётся. К стихам, к земле, к себе самому. Я думала, моя жертва спасёт его.»
Она подняла глаза на подругу. И в них было что-то такое, от чего у Мэри спёрло дыхание.
«Не спасла.»
Два слова упали на скатерть, как два камня. В них уместилось всё: петля в гостинице «Англетер», последнее стихотворение, написанное без чернил, и полтора года вины, с которой Айседора ложилась и просыпалась каждое утро.
«Я ушла, чтобы он жил. А он умер. И я никогда не узнаю, было бы иначе, останься я рядом. Может, было бы то же самое. Может, нет. Никогда не узнаю. Вот это, Мэри, хуже всего.»
Она допила вино. Бокал со щербинкой мягко стукнул о стол.
Мэри молчала. Нечего было ответить. И, может быть, вот поэтому Айседора улыбнулась ей: тихо, благодарно, впервые за весь вечер.
Через два месяца спустя после разговора, четырнадцатого сентября 1927 года, Айседора Дункан села в открытый автомобиль «Амилькар» на Английской набережной в Ницце. На шее у неё был длинный красный шарф, расписанный вручную. Конец шарфа свисал за спину, почти касаясь мостовой.
Она обернулась к друзьям, стоявшим на тротуаре, и крикнула по-французски свою последнюю фразу: «Прощайте, друзья мои! Я иду к славе!» Автомобиль тронулся. Шарф попал в ось заднего колеса, обмотался вокруг спицы и затянулся на горле. Смерть наступила мгновенно. Ей было пятьдесят. Не пятьдесят семь, как потом напишут в путаных пересказах, ошибаясь в датах. Всего пятьдесят.
Среди вещей нашли немного. Несколько поношенных платьев. Стопку долговых расписок. Неоконченную рукопись мемуаров, которую она так и не успела довести до главы о Есенине. И тонкую тетрадку в выцветшем переплёте, перевязанную лентой. Лента когда-то, вероятно, была голубой. Внутри, кривым почерком, с ошибками и пропущенными буквами, были переписаны его стихи. Строчки, которых она не могла прочитать правильно, но которые знала наизусть голосом человека, умершего за полтора года до неё.
Мэри Дести, держа эту тетрадку в руках, позже напишет: «Айседора хранила его стихи так, как другие хранят засушенные цветы. С одной разницей: цветы теряют запах, а стихи Есенина, даже записанные её неловкой рукой, продолжали звучать.»
Тетрадка не сохранилась. Или сохранилась, но затерялась в чьих-то руках, в потоке десятилетий, в суете чужих жизней. Как и голос Айседоры на той террасе. Как и два слова, произнесённые тёплым вечером при свете оплывающей свечи. Не спасла.
Но, может быть, и не могла. Может быть, никто не мог. Есть люди, которых невозможно уберечь, потому что их гибель и их дар сделаны из одного вещества. И единственное, что остаётся тем, кто их любил, это потрёпанная тетрадка с чужими стихами, переписанными неверной рукой. И память о вечере, когда в холодной мастерской на Большой Садовой молодой человек с золотыми кудрями читал стихи, а женщина, давно потерявшая всё, прошептала одно-единственное слово: «Ангел.»
Она ошиблась. Он не был ангелом. Но стихи его были.
